спящей матери, и ненавидел себя. Ненавидел эту игру, которая заперла нас здесь. Ненавидел своё тело, которое предавало меня каждый раз, когда она просто поправляла волосы или улыбалась своей тёплой улыбкой.
Стыд не помог. Через пять минут я снова думал о её груди.
—
Утро ударило по глазам резким светом из окна. Я открыл глаза и сразу же сощурился — луч бил прямо в лицо. Голова гудела, веки слипались, во рту было сухо.
Я сел на кровати и сразу же натянул одеяло до пояса — простыня была в засохших пятнах. Мать уже стояла у окна, полностью одетая, с аккуратно заплетённой косой через плечо. Ряса сияла белизной, будто её только что выстирали и отгладили.
— Доброе утро, соня, — она повернулась и улыбнулась. — Я уже думала, ты до обеда проспишь.
— Доброе, — буркнул я, отводя взгляд.
Настя уже тоже была на ногах — сидела на краю их общей кровати и натягивала сапоги. Её короткие волосы торчали в разные стороны, делая её ещё больше похожей на мальчишку.
— Ты выглядишь так себе, — заметила она с ухмылкой. — Кошмары снились?
— Типа того, — я спустил ноги на пол и поморщился от холода досок. — Дайте одеться.
— Стесняешься, что ли? — Настя засмеялась. — Мы ж свои.
— Насть, — мать легонько ткнула её в плечо. — Пойдём вниз, закажем завтрак. Коля нас догонит.
Они вышли, и я остался один. Стянул одеяло, посмотрел на пятна на простыне и скривился. Отлично. Просто прекрасно. Потом встал, натянул штаны, поправил ремень, проверил кинжалы на поясе. Вода в кувшине была ледяной — умывание взбодрило, но не избавило от мерзкого осадка после вчерашнего.
Спускаясь по лестнице в общий зал, я поймал на себе взгляд трактирщика. Лысый, с мясистым лицом и маленькими глазками, он стоял за стойкой и протирал кружку. Его взгляд скользнул по мне и остановился на двери, из которой только что вышли мать и Настя.
— Доброе утро, — сказал я холодно, проходя мимо.
— Ага, — он хмыкнул. — Хорошие у тебя спутницы. Особенно та, что постарше. Жрица, да? Люблю жриц.
Я остановился. Медленно повернулся. Трактирщик смотрел на меня с ленивой усмешкой, и в его глазах было что-то такое, отчего мои пальцы сжались на рукояти кинжала.
— Что ты сказал?
— Ничего, — он пожал плечами. — Просто комплимент. Ваш столик вон там, у окна.
Я выдержал его взгляд ещё секунду, потом развернулся и пошёл к столику. Мать и Настя уже сидели, и перед ними стояли три тарелки с омлетом и ломти поджаренного хлеба. Настя оживлённо что-то рассказывала, размахивая вилкой, а мать улыбалась и кивала.
— Что так долго? — спросила Настя, когда я сел.
— Трактирщик, — я взял хлеб и откусил. — Скользкий тип.
— Ой, да ладно, — она отмахнулась. — Ты во всех мужиках врагов видишь.
— Не во всех. Только в тех, кто пялится на вас как на кусок мяса.
Мать перестала жевать и посмотрела на меня внимательно. Её голубые глаза на секунду стали серьёзными, потом снова потеплели.
— Коль, я ценю, что ты нас защищаешь, — сказала она мягко. — Но не надо видеть угрозу в каждом встречном. Иначе ты быстро сгоришь.
— Лучше сгореть, чем... — я осёкся и засунул в рот ещё хлеба.
— Чем что? — Настя наклонила голову.
— Ничего. Давайте думать, куда идём сегодня.
Я развернул карту, которую выбил вчера с одного из воргов. Грубый кусок пергамента, на котором были отмечены окрестности Стартового Города — леса на востоке, болота на юге, предгорья на севере. И значок подземелья в двух часах ходьбы
Пятница-развратница