— Мне страшно, — она говорила вполголоса, чтобы не разбудить мать. — Я всё думаю про тех гоблинов. Вдруг они снова...
— Не лезь туда, — сказал я резче, чем хотел. — Спи.
— Ты злишься?
Я не злился. Я боролся с эрекцией, лёжа в метре от собственной матери, и слушал, как её дыхание становится глубже и ровнее. Я боролся с желанием повернуться и посмотреть — на её ключицы в расстёгнутой рясе, на изгиб бедра под одеялом, на то, как светлые волосы разметались по подушке.
— Нет, — сказал я. — Просто устал. Давай спать.
— Ладно, — Настя вздохнула. — Спокойной ночи.
— Ага.
Тишина. Только дыхание и скрип половиц, когда ветер давил на стены таверны. Я закрыл глаза и попытался думать о чём-то другом. О завтрашнем дне. О волках. О прокачке.
Не помогло.
Перед глазами стояла она — Алёна, мать, Алениэль. Когда она поправляла мои волосы сегодня, у ворот города. Её пальцы скользнули по виску, задержались на секунду дольше, чем нужно. И её слова: «Я горжусь тобой». Мой член дёрнулся снова, и на этот раз я почувствовал влагу — предэякулят проступил через ткань.
Блядь.
Я сжал кулаки и вдавил ногти в ладони. Боль отрезвляла. Ненадолго.
Мать повернулась во сне. Одеяло сползло с её плеча, и в свете умирающей свечи я увидел то, что не должен был видеть. Белая ткань рясы распахнулась на груди — пышной, полной, с тёмным ореолом соска, который едва прикрывала тонкая материя. Её дыхание поднимало и опускало эту грудь, и я не мог оторвать взгляд.
Мои пальцы сами потянулись к штанам. Я не успел осознать, что делаю, а ладонь уже сжимала член сквозь ткань. Медленно. Тихо. Так, чтобы никто не услышал.
Это неправильно. Это моя мать. Та, что растила меня, кормила, защищала. Та, что сейчас спит в метре от меня, не зная, что её сын дрочит на неё в темноте.
Но я не мог остановиться.
Ткань штанов стала мокрой от предэякулята. Я расстегнул ремень — медленно, стараясь не шуметь, — и высвободил член. Восемнадцать сантиметров твёрдой плоти, горячей и пульсирующей в моей руке. Головка влажно блестела в слабом свете.
Я начал двигать рукой. Медленно. Ритмично.
Глаза не отрывались от её груди. Сосок проступил чётче — может, ей холодно, а может, снится что-то. Моя рука двигалась быстрее, сжимая член сильнее. Я представлял, как эти губы прикасаются ко мне. Как её пальцы обхватывают мой ствол.
Нет. Хватит. Это безумие.
Но я не остановился. Вместо этого я перевёл взгляд на Настю.
Она спала, свернувшись калачиком. Маленькая, хрупкая, с короткими волосами, размётанными по подушке. Её губы были приоткрыты — детское лицо, беззащитное и доверчивое. Одеяло сползло до талии, открывая простую полотняную рубашку, под которой угадывались маленькие груди с острыми сосками.
Моя рука задвигалась ещё быстрее. Я переводил взгляд с матери на Настю и обратно, и в голове смешивались образы — пышные формы Алёны и хрупкая острота Насти, зрелая женственность и юная свежесть. Член пульсировал в ладони, яйца поджались.
Мать снова повернулась. Теперь она лежала на спине, и её грудь вздымалась ровно, спокойно. Свеча мигнула и погасла, оставив комнату в полной темноте.
Но я всё ещё видел. Видел то, что успела запечатлеть память. И продолжал дрочить — быстрее, грубее, заглушая стыд желанием.
Я кончил через минуту. Сперма брызнула на пальцы, на простыню, на мой собственный живот, и я замер, пытаясь не застонать. Зубы сжались до скрипа. Тело сотрясала дрожь.
А потом накатил стыд.
Я лежал в темноте, липкий от собственной спермы, в двух шагах от
Необычная девушка