человека, который получает удовольствие от власти над другими.
— Ну, — произнесла Ирина, и Олег услышал в её голосе усталую покорность. — И что дальше?
Она сказала это так, будто она играла роль в пьесе, которую ненавидела, но не могла остановить.
Голос за кадром ответил не сразу. Сначала тихий смешок — короткий и довольный.
— Раздевайся, — сказал мужчина спокойно, будто просил передать соль. — Снимай с себя всё. Всё, я сказал. Джинсы, футболку, лифчик, трусики. Всё до нитки.
Ирина вздохнула. Глубокий, тяжелый вздох, который Олег видел много раз — когда она уставала после долгого дня или когда он просил её помочь с чем-то нудным. Но сейчас этот вздох был другим. В нем слышалась обреченность.
Она опустила руки, отлепилась от стены. Секунду поколебалась, потом взялась за край футболки.
Олег смотрел, как она медленно, словно нехотя, потянула ткань вверх. Футболка поднялась над животом, потом над грудью и над головой. Ирина сняла её и бросила на матрас, который лежал в центре комнаты.
На ней остался белый лифчик.
Ирина завела руки за спину, расстегнула застежку. Лямки соскользнули с плеч, и лифчик полетел вслед за футболкой. Аккуратная грудь второго размера — с торчащими сосками — оказалась на виду. Ирина инстинктивно подняла руку, чтобы прикрыться, но одернула себя. Опустила руку. Потом снова подняла.
— И дальше, — сказал голос за кадром.
Ирина опустила взгляд, расстегнула пуговицу на джинсах, потом молнию. Джинсы сползли по ногам, оставляя её в одних трусиках — тоже белых, в тон лифчику. Она переступила с ноги на ногу, стянула джинсы с лодыжек и отбросила их в сторону, на матрас.
Остались только трусики.
Ирина замерла. Пальцы сжались на резинке трусиков. Она подняла голову, посмотрела туда, где предположительно находился мужчина с камерой.
— Ну, — повторила она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на вызов.
— Я сказал — всё, — голос мужчины стал жестче.
Ирина закрыла глаза, глубоко вдохнула и одним движением стянула трусики вниз, до колен, потом до щиколоток, потом переступила через них, оставшись совершенно голой.
Олег видел её всю. Каждый миллиметр. Стройные ноги, округлые бедра, плоский живот, грудь, торчащие соски, ложбинку между ног, которую она всегда так старательно прикрывала даже перед ним при ярком свете. А сейчас она стояла голая перед камерой, и кто-то чужой снимал её.
Ирина подняла руку и прикрыла промежность ладонью. Вторую руку положила на грудь. Жест был почти инстинктивным — защита, попытка сохранить хотя бы каплю стыда, хотя бы кусочек себя.
— Ну всё, — сказала Ирина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сделано. Как ты и хотел. Теперь...
Она не договорила.
Потому что в этот момент камера резко дернулась, приблизилась к ней, а потом опустилась вниз, в пол. Олег увидел бетонный пол, пыль, какую-то грязь. Звук остался — возня, шарканье ног по полу, тяжелое дыхание. И потом — паника в голосе Ирины.
— Эй! — закричала она, её крик был резким, испуганным, не таким, как раньше. — Что ты творишь? Пусти меня! Пусти, сказала!
В голосе слышался настоящий страх. Не тот вялый, привычный страх, который был в её вздохе, а животный, первобытный ужас. Олег вцепился в телефон так, что побелели костяшки.
Голос мужчины ответил спокойно, даже лениво:
— Хотел только посмотреть, — пауза, смешок. — Но не смог удержаться.
Камера снова дернулась, изображение перевернулось, зафиксировалось. Олег увидел Ирину.
Она лежала на матрасе. На четвереньках. В позе раком. Лицо повернуто в сторону, волосы разметались по грязной ткани. Одна рука мужчины — крупная, с толстыми пальцами — держала её за загривок, прижимая к матрасу, не давая подняться. Второй рукой он держал камеру, и Олег видел
Красные сапоги