Она такая узкая, — говорит Штайнер, ускоряясь. — Такая молодая. Чувствуешь, как она сжимается вокруг стекла?
Татьяна кричит — не от боли, от отчаяния, от бессилия. Она пытается закрыть глаза, но Вернер держит её веки раздвинутыми пальцами, заставляя смотреть.
— Кончи, — говорит он. — Кончи на бутылку, или я сделаю это с твоей дочерью до крови.
Татьяна чувствует, как низ живота начинает сводить — не от удовольствия, от спазма, от напряжения. Она пытается сопротивляться, но тело не слушается, и через минуту она кончает — сухо, болезненно, с криком, который рвётся из горла помимо воли.
Штайнер смеётся, вынимая бутылку из Вари. На стекле — кровь, сперма, слизь. Он подносит её к губам Татьяны, заставляя облизать горлышко.
— Вкусно? — спрашивает он. — Это вкус твоей дочери.
Татьяна молчит. Она смотрит в потолок, чувствуя, как сознание начинает ускользать — мир плывёт, темнеет по краям, звуки становятся далёкими, приглушёнными.
Последнее, что она видит — Вернер, который подходит к Варе, берёт её за шею и что-то говорит по-немецки. Последнее, что она слышит — смех Штайнера, звон стакана, и тихий, надрывный плач дочери.
А потом — темнота.
— Sie ist ohnmchtig geworden, — говорит Штайнер, глядя на Татьяну. — Die Alte hat aufgegeben.
Вернер подходит к Татьяне, переворачивает её ногой, смотрит на безжизненное лицо. Потом пожимает плечами, наливает себе ещё шнапса.
— Lass sie schlafen, — говорит он. — Wir haben noch die Kleine.
Он подходит к Варе, которая сидит на полу, глядя в одну точку, раскачиваясь вперёд-назад. Она не плачет, не кричит — просто сидит, обхватив колени здоровой рукой, и смотрит в пустоту.
— Эй, — говорит Вернер, беря её за подбородок. — Ты ещё с нами?
Варя не отвечает. Она смотрит сквозь него, сквозь стены, сквозь время — туда, где нет больше боли, нет больше унижения, нет ничего.
Вернер отпускает её, садится на кровать, закуривает. Штайнер ложится рядом, глядя в потолок.
— Morgen, — говорит он. — Завтра мы отдадим их солдатам. Пусть повеселятся.
— Ja, — кивает Вернер, затягиваясь. — Morgen.
Он тушит папиросу о край комода, ложится на спину, закрывая глаза. Через минуту его дыхание становится ровным — он засыпает.
Штайнер смотрит на Варю, которая всё ещё сидит на полу, раскачиваясь. Он хмыкает, переворачивается на бок и тоже закрывает глаза.
В комнате тихо. Только дыхание спящих немцев, только звук капель, падающих с края стола на пол — кап-кап-кап, как часы, отсчитывающие время до утра.
Варя сидит на полу, глядя в темноту, и ждёт, когда это закончится.
Тишина в комнате густая, как кисель. Только дыхание немцев — ровное, сытое, чужое. И капли с края стола — кап-кап-кап — отсчитывают секунды до рассвета.
Варя смотрит на мать. Татьяна лежит на боку, лицом к стене, голая, с синяками на бёдрах и плечах. Она не шевелится. Только грудь поднимается и опускается — мелко, прерывисто, как у птицы с перебитым крылом.
The great tits world