на Варю — сквозь заплывший глаз, сквозь кровь на лице. Во взгляде — ненависть. И что-то ещё. Что-то, от чего у Вари холодеет внутри.
Она отворачивается. Идёт к двери. На пороге останавливается, смотрит на дом — на стены, где прошло её детство, на икону в углу, на фотографию отца на комоде.
— Прости, пап, — шепчет она. — Мы уходим.
И выходит в ночь.
На улице темно. Августовская ночь — тёплая, звёздная, с запахом сена и пыли. Где-то лают собаки, но далеко, не здесь.
Партизаны движутся быстро, молча, цепочкой — через огороды, вдоль плетней, мимо спящих домов. Коля бежит впереди, показывая дорогу, то и дело оглядываясь на Варю.
Она идёт следом, прижимая сломанную руку к груди. Ноги подкашиваются, каждый шаг даётся с трудом, но она идёт. Она не упадёт. Она не имеет права упасть.
Впереди — река. Чёрная, широкая, с тихим плеском воды. У берега — две лодки, привязанные к старой иве.
— Грузимся, — командует рыжий. — По четыре человека в лодку. Быстро.
Татьяну осторожно укладывают на дно лодки. Варя садится рядом, берёт мать за руку — холодную, безжизненную — и прижимает к груди.
— Мам, — шепчет она. — Мам, мы уходим. Мы свободны. Слышишь?
Татьяна не отвечает. Но пальцы чуть сжимаются — слабо, почти незаметно. В ответ.
Варя закрывает глаза. И лодка отчаливает от берега.
Вёсла опускаются в воду — почти беззвучно, только лёгкий всплеск, только шёпот воды. Река тёмная, широкая, и на том берегу — лес. Тёмный, густой, обещающий укрытие.
Варя смотрит на удаляющийся берег — туда, где остался её дом. Где остались немцы. Где осталась её старая жизнь.
— Прощайте, — шепчет она.
И лодка плывёт в темноту.
Они идут всю ночь. Лес встречает их тишиной — глухой, влажной, пахнущей прелой листвой и грибами. Партизаны двигаются уверенно, знают каждую тропку, каждый поворот.
Татьяна приходит в себя через час. Открывает глаза, смотрит на Варю, на партизан, на тёмные стволы деревьев.
— Мы... мы ушли? — шепчет она. Голос хриплый, надорванный.
— Да, мам, — говорит Варя, сжимая её руку. — Мы ушли. Мы свободны.
Татьяна смотрит на неё долгим взглядом. Потом закрывает глаза — и по щеке течёт слеза.
— Молчи, — говорит Варя. — Молчи. Всё уже. Мы живы. Мы вместе. Всё остальное — потом.
Татьяна кивает и замолкает. Но руку дочери не отпускает.
К утру они выходят на поляну. Посреди поляны — землянки, замаскированные ветками, кострище, несколько подвод с сеном. Партизанский лагерь.
Рыжий оборачивается к ним:
— Пришли. Отдыхайте. Завтра поговорим.
Варя кивает. Она ведёт мать к ближайшей землянке — Татьяна идёт, опираясь на её плечо, шатаясь, но идёт.
Внутри землянки — темно, пахнет землёй и сухой травой. На нарах — солома, укрытая рядном. Варя помогает матери лечь, сама падает рядом — и чувствует, как тело перестаёт слушаться.
— Мы дома, — шепчет она. — Мы дома, мам.
Татьяна не отвечает — она уже спит, дыхание ровное, глубокое, впервые за много дней спокойное.
Варя смотрит на неё. Потом на свои руки — сломанное запястье, синяки, ссадины. На ватник, который пахнет чужим потом, но пахнет свободой.
Она закрывает глаза.
— Спасибо, — шепчет она кому-то — может, Коле, может, партизанам, может, Богу, в которого она давно перестала верить. — Спасибо.
И проваливается в сон.
Где-то далеко, за лесом, встаёт солнце. Августовское, тёплое, обещающее новый день.
Первый день свободы.
Варя просыпается от тишины. Не от той тишины, что давила на уши в доме, когда за стеной дышал Вернер, — а от другой, живой, лесной. Где-то стучит дятел, вдалеке перекликаются птицы, и пахнет не чужим
Гинекологический рейд по области