Она открывает глаза. Рядом, на соломе, спит мать — лицо бледное, под глазами тени, но дыхание ровное, глубокое. Впервые за много дней — без напряжения, без дрожи.
Варя садится, осторожно, чтобы не разбудить. Смотрит на своё запястье — распухшее, посиневшее, перевязанное грязной тряпкой, которую наложил кто-то из партизан. Боль пульсирует глухо, ровно, как второе сердце.
Ей хочется плакать. Но слёз нет — выплакала всё за эти дни, выжгло внутри дотла.
Снаружи слышны голоса. Варя поднимается, накидывает ватник, выходит из землянки. Солнце — уже высоко, августовское, тёплое, щедрое. Лес стоит зелёной стеной, и в этом лесу — свобода.
Она видит их сразу. Вернера и Штайнера.
Они сидят у костра, связанные, с мешками на головах. Партизаны — человек пять — стоят вокруг, курят, переговариваются вполголоса. Рыжий, тот, что командовал переправой, сидит на пеньке напротив немцев, держит в руках немецкий нож, вертит его, смотрит на лезвие.
— Проснулась, — говорит он, заметив Варю. Голос спокойный, будничный. — Садись. Сейчас будем говорить.
Варя садится на траву, в стороне. Смотрит на мешки. Под ними — люди. Люди, которые делали с ней и матерью такое, что словами не описать. Которые ломали, насиловали, унижали. Которые смеялись, пока она кричала.
Рыжий кивает одному из партизан. Тот срывает мешок с головы Вернера.
Капитан жмурится от солнца. Лицо бледное, на скуле ссадина, под глазом — синяк. Волосы спутаны, мундир расстёгнут, грязный. Но взгляд — холодный, голубой, всё тот же. Он смотрит на Варю, и в глазах — ни страха, ни раскаяния. Только пустота.
— Morgen, Frulein, — говорит он тихо. Почти спокойно.
Варя сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладонь.
Рыжий бьёт Вернера по лицу — наотмашь, с хрустом. Голова немца мотнулась в сторону, из разбитой губы потекла кровь.
— Говорить будешь, когда спросят, — говорит рыжий по-русски. И добавляет по-немецки, с жутким акцентом: — Du sprichst, wenn du gefragt wirst.
Вернер молчит. Облизывает разбитую губу, сплёвывает кровь в траву.
Партизаны отводят их в соседнюю землянку — ту, что подальше, замаскированную ветками. Рыжий идёт следом, на ходу закатывая рукава.
Варя сидит у костра. Слышит, как хлопает дверь землянки. Слышит глухие удары. Слышит немецкую речь — отрывистую, злую, потом крик, потом снова удар.
И её сердце ликует.
Она не понимает этого сразу — не узнаёт чувство. Оно чужое, тёмное, тёплое, поднимается изнутри, как волна. Она сидит, смотрит на огонь, слушает, как где-то за стеной избивают Вернера, и улыбается. Впервые за много дей — улыбается по-настоящему.
— Так ему, — шепчет она. — Так ему, гаду.
Татьяна выходит из землянки, слышит удары, слышит крик. Останавливается, бледнеет, но не отворачивается. Садится рядом с Варей, берёт её за руку — здоровую, левую — и сжимает.
— Я тоже рада, — говорит она тихо. — Грех это, наверное. Но я рада.
Они сидят вдвоём, слушают, как пытают немцев. Слушают их крики, их мольбы, их проклятия на немецком, которые становятся всё тише, всё слабее. Слушают, как рыжий спокойно, методично задаёт вопросы, и как с каждым ударом голос Вернера ломается.
— Wo sind die anderen Einheiten? — спрашивает рыжий. — Где остальные части?
— Ich wei nicht... — хрипит Вернер.
Удар. Крик.
— Где? — снова рыжий, уже по-русски.
— В Минске... — выдыхает Вернер. — Основные силы в Минске... мы — перевалочная база...
— Сколько? Сколько солдат?
— Двести... двести пятьдесят...
Варя закрывает глаза. Слушает. Запоминает.
Допрос длится часа три. Когда рыжий выходит из землянки, руки у него в крови. Он вытирает их о траву, подходит к костру, садится на пенёк. Смотрит на Варю и Татьяну.
Инсект вумен