— с Рыжим, потом с молчаливым партизаном с татуировкой на плече, потом ещё с одним, молодым, почти мальчишкой, который кончил через минуту и извинялся, краснея даже в темноте.
Варя не отстаёт. Она переходит от одного к другому, пробует всё — сверху, снизу, раком, стоя у дерева. Она берёт в рот — впервые в жизни, давится, кашляет, но продолжает, пока Чернявый не кончает ей на лицо, и она смеётся, вытирает щёку тыльной стороной ладони и идёт к следующему.
К утру они лежат вповалку — голые, потные, счастливые. Татьяна прижимает к себе Варю, укрывает её своим ватником. У Вари на губах засохшая сперма, на бёдрах — следы пальцев, но она улыбается во сне, как ребёнок, которому приснилось что-то хорошее.
Рыжий сидит у догорающего костра, курит, смотрит на них. В глазах у него — странная смесь нежности и благодарности.
— Теть Тать, — говорит он тихо. — Вы... это...
— Я знаю, — отвечает Татьяна, не открывая глаз. — Мы сумасшедшие. Но мы живые.
— Живые, — повторяет он и тушит окурок. — Ладно. Завтра — поход. Надо уходить глубже в лес. Отдохните пока.
Татьяна кивает. Прижимает дочь ближе, чувствует её тепло, её дыхание. Где-то в лесу просыпаются птицы — первые робкие трели, встречающие рассвет.
И первый день свободы встречает их мокрой травой, холодным туманом и тишиной, в которой больше нет страха.
И первый день свободы встречает их мокрой травой, холодным туманом и тишиной, в которой больше нет страха.
Татьяна просыпается первой — от холода, от птичьего гомона, от того, что внутри всё ещё гудит, пульсирует, требует продолжения. Она лежит на спине, чувствуя, как между ног саднит, как бедра в засохшей смазке, как спина ноет от травы и мужских рук. И вместо стыда — голод. Глухой, низкий, животный голод, который сворачивается клубком внизу живота и пульсирует в такт сердцу.
Рядом сопит Варя — разметавшись на ватнике, задрав рубашку до груди, короткие волосы в паутине и травинках. На губах — засохшая корка, на щеке — отпечаток чьей-то ладони. Она улыбается во сне, и Татьяна видит, как дочь ведет бедрами — даже во сне ищет, помнит, хочет ещё.
Татьяна садится, кутаясь в ватник. Холодный утренний воздух обжигает голые плечи, но между ног — горячо, влажно, ноет. Она сжимает бедра, и от этого движения по телу пробегает дрожь — не от холода. Она хочет. Снова. Прямо сейчас. И это пугает её больше, чем немецкие сапоги в её доме.
Варя открывает глаза — мутные, сонные, но в них сразу вспыхивает понимание. Она смотрит на мать, и Татьяна видит в дочерних глазах то же самое — голод, узнавание, стыдливую радость.
— Мам, — шепчет Варя, и голос у неё хриплый, с ночи. — Я... мне кажется, я хочу ещё. Это нормально?
Татьяна молчит. Потом усмехается — горько, но тепло.
— Не знаю, дочка. Но я тоже хочу.
Они сидят рядом, прижавшись плечами, глядя на догорающий костер. Вокруг — спящие тела, храп, чей-то кашель. Партизаны спят вповалку, кто на траве, кто на лапнике, кто привалившись к дереву. Рыжий сидит у костра, подбрасывает ветки, курит — видно, не спал всю ночь, сторожил.
— Доброе утро, — говорит он, не оборачиваясь. — Выспались?
В голосе — усмешка, но добрая, без издёвки.
— Как убитые, — отвечает Татьяна и встаёт, поправляя юбку. — Мне надо умыться. И руки помыть. И вообще — хозяйством заняться.
— Хозяйством? — Рыжий оборачивается, поднимает бровь. — Теть Тать, мы в лесу. Какое хозяйство?
— А такое, — она уже затягивает волосы в узел, деловито, привычно. — Стирка, готовка,
продолжаю Курскую шлюху рекламировать