костра кто-то свистит, кто-то смеётся, кто-то кричит: «Давай, командир, покажи класс!» Но Татьяна не слышит. Она смотрит ему в глаза — и видит там голод, такой же, как у неё внутри.
— Войди в меня, — говорит она. — Сейчас.
Он не заставляет просить дважды. Наваливается, раздвигает её ноги шире, пристраивается — и входит одним толчком, глубоко, до конца. Татьяна вскрикивает — не от боли, от полноты, от того, что она снова чувствует, что она живая, что внутри неё мужчина, настоящий, живой, не враг.
Рыжий двигается — сначала медленно, давая привыкнуть, потом быстрее, жёстче, вбиваясь в неё с каждым толчком. Татьяна обхватывает его ногами, притягивает ближе, впивается ногтями в спину, кусает плечо, чтобы не закричать слишком громко.
— Да, — шепчет она. — Да, ещё, не останавливайся.
И он не останавливается. Он трахает её — грубо, жадно, по-звериному, и она отвечает ему так же, двигает бёдрами навстречу, сжимается внутри, чувствуя, как приближается оргазм — тёплой волной, горячей, долгожданной.
Он вскрикивает — глухо, сдавленно — и замирает, дёргаясь, изливаясь в неё горячими толчками. Татьяна сжимает его в себе, чувствует, как пульсирует член, как тепло разливается внутри, и наконец позволяет себе расслабиться — выдыхает, падает на траву, смотрит в звёздное небо.
Рыжий лежит на ней, тяжёлый, потный, дышит рвано. Целует её в ключицу, в шею, в подбородок.
— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо тебе.
Татьяна улыбается — пьяно, счастливо, свободно. Гладит его по голове, по жёстким рыжим волосам.
— Не за что, — отвечает она. — Ты заслужил.
С другой стороны костра — другие звуки. Варя сидит верхом на Чернявом, задрав рубашку до груди, и скачет на нём — быстро, ритмично, откинув голову назад. Короткие волосы разметались, губы прикушены, глаза закрыты. Она не стонет — она смеётся, пьяно, бесстыдно, и этот смех разносится по лесу.
— Быстрее, — командует она, и голос у неё хриплый, низкий, незнакомый. — Давай, жми.
Чернявый держит её за бёдра, помогает двигаться, смотрит на неё снизу вверх — с восхищением, с голодом, с неверием. Она — пацанка, девчонка, а скачет на нём как заправская наездница, и от этого у него сносит крышу.
— Варя... — выдыхает он. — Ты... не останавливайся...
— Не бойся, — она наклоняется, целует его — мокро, глубоко, кусая губы. — Я только начала.
Вокруг костра уже не одна пара. Кто-то из партизан прижал к дереву молодого бойца — или бойца? — в темноте не разобрать, слышны только стоны и шлепки тел. Кто-то дрочит в стороне, глядя на Татьяну, на Варю, на то, как женщины отдаются — щедро, страстно, благодарно.
Татьяна поднимается на локте. Смотрит на дочь — на то, как она скачет на Чернявом, как её маленькие груди подпрыгивают в такт, как она запрокидывает голову и смеётся. И вместо стыда — гордость. Вместо ужаса — радость.
Они выжили. Они свободны. И они выбирают — сами, впервые за долгое время — как распорядиться своими телами.
Рыжий тянет её к себе, переворачивает на живот, задирает юбку до поясницы. Входит сзади — сразу, глубоко, и Татьяна только стонет, утыкаясь лицом в траву, чувствуя, как он трахает её, грубо, по-скотски, но это не унижение — это жизнь. Это она выбрала.
— Ещё, — шепчет она. — Не останавливайся.
И ночь длится. Костер догорает, но никто не подбрасывает дров — всем не до того. В темноте слышны стоны, шлепки, дыхание, сдавленные крики. Татьяна успевает переспать с тремя
неприятные последствия