он смотрит на неё — откровенно, раздевая, не скрывая желания.
— Сколько тебе? — спрашивает он, наклоняясь ближе.
— Восемнадцать, — отвечает Варя и смотрит ему прямо в глаза. — А что?
— А то, — он усмехается, и в голосе появляется хрипотца. — Что ты красивая. И смелая. И я таких ещё не встречал.
— Ну так встретил, — Варя улыбается — той улыбкой, которую она видела у матери, задорной, чуть пьяной, чуть бесстыдной. — Радуйся.
Ночь опускается на лес густая, тёплая, звёздная. Костер трещит, выбрасывая искры в чёрное небо. Самогон ходит по кругу, и уже никто не считает, сколько выпито. Кто-то затягивает песню — прохрипевшую, нестройную, но от неё у Татьяны сжимается горло:
— Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой...
Татьяна сидит на траве, привалившись спиной к поваленному дереву. Рыжий рядом — близко, очень близко. Его рука лежит на её колене, тяжёлая, горячая. Она чувствует его пальцы сквозь ткань юбки — они гладят, медленно, кругами, поднимаются выше.
— Татьяна, — говорит он тихо, почти шепотом. — Я не знаю, как правильно. Я не знаю, что говорить. Но я смотрел на тебя весь вечер, и у меня внутри всё горит.
Она поворачивается к нему. В свете костра его глаза блестят, зрачки расширены, дыхание сбито. Он молодой — лет двадцать пять, не больше, но война сделала его старше, жёстче. И сейчас он смотрит на неё как мальчишка — с надеждой и страхом.
— Не надо говорить, — шепчет Татьяна и берёт его руку. Перемещает выше — туда, где под юбкой горячая кожа бедра. — Делай.
Он выдыхает — судорожно, прерывисто. Наклоняется, целует её — жадно, неумело, пахнет самогоном и табаком. Татьяна отвечает — открывает рот, впускает его язык, чувствует, как его рука ползёт выше, к тому месту, которое уже влажное, горячее, ждущее.
Где-то рядом слышен смех Вари — звонкий, пьяный. Татьяна поворачивает голову, видит сквозь пламя костра, как Чернявый сидит, прижав Варю к дереву, и целует её шею, а она запрокинула голову, закрыла глаза, и пальцы её вцепились ему в волосы.
И Татьяна не отворачивается. Не дёргается. Вместо этого она улыбается — пьяно, свободно, бесстыдно — и тянет Рыжего на себя, на траву, под ночное небо.
— Иди сюда, — шепчет она. — Покажи мне, что я живая.
Он нависает над ней — широкоплечий, тяжёлый, пахнет потом и порохом. Рвёт пуговицы на её кофте, нетерпеливо, жадно. Ткань трещит, обнажая грудь — большую, белую, с тёмными сосками, которые затвердели от ночного воздуха. Он смотрит на неё — и выдыхает, как перед выстрелом.
— Господи... — бормочет он. — Какая же ты...
— Не говори, — Татьяна тянет его за воротник вниз, к себе. — Целуй.
Он наклоняется, берёт её сосок в рот — жадно, по-щенячьи, прикусывает, сосёт. Татьяна выгибается, впивается пальцами ему в плечи, чувствует, как по телу разливается жар — настоящий, живой, не тот, от которого её тошнило последние дни. Этот жар — её. Она сама его выбрала.
— Сильнее, — шепчет она. — Ещё.
Рыжий рычит — глухо, зверино — и спускается ниже, целует живот, раздвигает её ноги коленом. Юбка задирается, открывая бледные бёдра, и он стонет — навзрыд, почти по-детски.
— Такая красивая... — бормочет он, гладя её между ног, чувствуя, как мокро там, горячо. — Такая...
— Хватит говорить, — Татьяна сама тянется к его штанам, расстёгивает ремень, пуговицу, запускает руку внутрь. Находит член — твёрдый, пульсирующий, горячий. Сжимает пальцы, гладит головку, чувствует, как он дёргается в её руке.
С этого дня