Татьяна ответила, чувствуя, как его губы — сухие, чуть потрескавшиеся — двигаются по её губам, изучая, пробуя на вкус, и её руки сами нашли его плечи, сжали ткань гимнастёрки, притянули ближе, и она услышала, как он выдохнул — тихий, прерывистый звук, похожий на стон, и этот звук отдался где-то внизу живота, тёплой, тянущей волной.
Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть на неё — его глаза были тёмными, зрачки расширены почти до предела, и в них было столько желания, смешанного с нежностью, что у Татьяны сжалось сердце. Он провёл ладонью по её волосам, распуская тугой узел, и светлые пряди рассыпались по плечам, золотистые в утреннем свете, и он смотрел на них, как на чудо, как на что-то драгоценное, и она почувствовала, как краска заливает щеки — не от стыда, а от этого взгляда, от того, как он смотрел на неё, будто она была самой красивой женщиной на земле.
— Ты невероятная, — сказал он хрипло, и эти слова, простые и искренние, ударили сильнее любого комплимента, потому что она знала, что он не лжёт — зачем ему лгать здесь, в лесу, среди войны, когда каждый день может стать последним?
Он потянул её вниз, на хвою, и она поддалась, чувствуя, как жёсткие иголки впиваются в спину сквозь тонкую ткань рубашки, и его тело накрыло её — тёплое, тяжёлое, живое, и она обхватила его ногами, притянула ближе, чувствуя, как его возбуждение упирается ей в бедро, твёрдое и горячее даже сквозь ткань брюк.
Он целовал её шею — медленно, смакуя, проводя языком по пульсирующей жилке, и Татьяна выгнулась, запрокинув голову, чувствуя, как волны удовольствия разбегаются от его губ по всему телу, концентрируясь внизу живота тёплым, тянущим жаром. Его руки нашли пуговицы на её рубашке — расстегнули их, одну за другой, и утренний воздух, прохладный и свежий, коснулся её кожи, заставив соски затвердеть, и он наклонился, взял один в рот — мокрый, горячий, и Татьяна закусила губу, чтобы не застонать слишком громко, потому что вокруг были люди, потому что Варя спала в нескольких шагах, и этот запрет, эта опасность быть застигнутыми делали всё острее, слаще, отчаяннее.
Его язык описывал круги вокруг соска, то дразня, то накрывая его целиком, посасывая, и Татьяна вцепилась пальцами в его волосы — рыжие, мягкие, пропахшие дымом и лесом, — прижимая его голову ближе, чувствуя, как волны наслаждения накатывают одна за другой, размывая границы реальности. Она не думала о том, правильно это или нет, о том, что её муж где-то на фронте, живой или мёртвый, о том, что её дочь спит в двадцати шагах, — она думала только о его губах на своей коже, о его руках, скользящих по её бёдрам, о том, как его пальцы задирают подол юбки, оглаживая внутреннюю поверхность бедра, поднимаясь всё выше, к тому месту, где уже было влажно и горячо.
Он оторвался от её груди и посмотрел на неё — его глаза блестели, дыхание сбилось, и на щеках горел румянец, делая его почти мальчишеским, несмотря на морщины у глаз и седину на висках.
— Можно? — спросил он, и этот вопрос, такой простой и такой важный, прозвучал как ключ, отпирающий последнюю дверь в ней.
Татьяна не ответила словами — она потянулась к его ремню, расстегнула пряжку, и её пальцы, ловкие и уверенные, справились с пуговицами на ширинке быстрее, чем она ожидала, и когда его член выскользнул наружу — твёрдый, горячий, с влажной головкой, блестящей в утреннем свете, — она обхватила его ладонью, чувствуя, как он
Вальриса. Компромисс (часть 4)