пульсирует в её руке, и он зашипел сквозь зубы, закрыв глаза на секунду, и этот звук — звук его удовольствия, вызванного ею, — наполнил её тёплой, пьянящей силой.
Она провела большим пальцем по головке, размазывая капельку смазки, и он вздрогнул, открыл глаза, и в них было столько благодарности, что у неё перехватило дыхание. Он наклонился, поцеловал её — глубоко, жадно, и в этом поцелуе было всё: и страсть, и нежность, и обещание, и прощание, — а его рука скользнула между её ног, нашла её влажной и готовой, и он провёл пальцем по скользким складкам, заставляя её выгнуться, прижаться к его ладони, ища большего контакта.
— Пожалуйста, — выдохнула она, не узнавая свой голос — хриплый, прерывистый, умоляющий, и он ответил тихим смешком, тёплым и ласковым, и вошёл в неё одним плавным движением — медленно, глубоко, наполняя её целиком, и Татьяна застонала, вцепившись в его плечи, чувствуя, как он заполняет её, растягивает, как её тело сжимается вокруг него, принимая, привыкая, наслаждаясь.
Он двигался медленно, почти лениво, растягивая удовольствие, и каждый толчок отдавался в ней тёплой волной, поднимающейся всё выше, и она смотрела на него — на его лицо, искажённое наслаждением, на его глаза, тёмные и влажные, на его губы, приоткрытые в тихом дыхании, — и чувствовала, как что-то внутри неё тает, ломается, перестраивается, и она не знала, хорошо это или плохо, но знала, что хочет этого, хочет его, хочет этого утра, этого леса, этого мгновения, которое принадлежало только им двоим.
Он ускорился — толчки стали глубже, ритмичнее, и его дыхание сбилось, стало частым и горячим, и Татьяна обхватила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как напряжение нарастает внутри неё, как волны удовольствия становятся короче, чаще, острее, и она закусила губу до крови, чтобы не закричать, когда оргазм накрыл её — внезапный, яркий, разрывающий её изнутри на миллион осколков, и она услышала, как он застонал, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него, и через несколько толчков он кончил, уткнувшись лицом в её плечо, и его тело содрогалось в её объятиях, тяжёлое и тёплое, и она держала его, гладила по спине, чувствуя, как его дыхание постепенно успокаивается.
Они лежали так несколько минут — молча, прижавшись друг к другу, и утренний свет поднимался всё выше, золотя верхушки сосен, и где-то вдали запела птица, и жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. Он поцеловал её в плечо, в шею, в уголок губ, и его улыбка была мягкой и счастливой, и Татьяна улыбнулась в ответ, чувствуя, как что-то тёплое и хрупкое зарождается в груди — может быть, надежда, может быть, обещание, может быть, просто благодарность за то, что в этом аду она всё ещё способна чувствовать.
Он отстранился, застегнул брюки, поправил гимнастёрку, и на мгновение стал снова командиром партизанского отряда — собранным, внимательным, готовым к бою. Но когда он посмотрел на неё, в его глазах всё ещё теплилась та мягкость, которую она увидела утром, и это значило больше, чем любые слова.
— Нам пора, — сказал он тихо, и Татьяна кивнула, поднимаясь, отряхивая хвою с юбки, заправляя рубашку, и каждый жест был наполнен новой силой — она чувствовала себя живой, настоящей, нужной, и это чувство было таким редким, таким драгоценным, что она хотела сохранить его как можно дольше.
Она подошла к костру, где Варя уже проснулась и сидела, обхватив колени руками, глядя куда-то вдаль. Дочь подняла на неё глаза — тёмные, внимательные, с тенью вопроса, который она не задала, и Татьяна села рядом, коснулась её плеча,
Рассказ мужа Фанзили. 4-ая часть. Мою жену сделали ОФИСНОЙ ШЛЮХОЙ.