Дима сидел абсолютно неподвижно, боясь даже чуть-чуть изменить положение тела. Он смотрел вниз, на мать.
Ольга спала крепко. Её рыжие волосы разметались по его бёдрам, несколько прядей легли прямо на напряжённый пах. Губы, чуть припухшие и расслабленные, слегка приоткрыты, и сквозь них медленно, ровно выходило тёплое дыхание.
На ней была тонкая серая домашняя майка без бюстгальтера — та, в которой она обычно спала. Ткань слегка примялась и задралась вверх, открывая тонкую полоску плоского, подтянутого живота и нижнюю часть маленькой, аккуратной груди. Грудь мягко приподнималась и опускалась в такт дыханию, соски едва проступали сквозь тонкий материал. На ней были ещё и короткие чёрные домашние шорты из мягкого хлопка, которые слегка сползли вниз во время сна, обнажая острый выступ бедра и узкую полоску кожи над резинкой.
Дима чувствовал тепло её щеки даже через ткань своих штанов. Это тепло будто прожигало кожу. Он был одет в старые серые домашние штаны из мягкого трикотажа и чёрную футболку, которую уже успел слегка вспотеть от внутреннего напряжения. Штаны теперь сильно натянулись в паху, и ткань плотно обтягивала его стоячий член, не давая ему ни малейшего облегчения.
Член давно стоял колом — тяжёлый, напряжённый, с заметной пульсацией под кожей. Он буквально болел от напряжения, и каждый удар сердца отдавался в нём болезненной, сладкой пульсацией, которая разливалась по низу живота и даже чуть выше. Дима сидел абсолютно неподвижно, боясь даже чуть-чуть изменить положение тела. Он чувствовал, как вес головы матери давит ему на колени, как её дыхание обжигает ткань штанов, как несколько рыжих волосков щекочут кожу на запястье.
Он знал, что должен её разбудить. Должен аккуратно переложить голову на подушку, встать и уйти в свою комнату. Должен хотя бы отвернуться или прикрыть рукой то, что происходит у него в штанах. Но вместо этого он продолжал сидеть, не в силах отвести взгляд и не в силах пошевелиться.
Внутри боролись две силы. Одна — стыд и страх, от которых холодело в груди. Другая — тяжёлое, густое возбуждение, которое уже полностью захватило его тело. Он чувствовал, как член дёргается сам по себе, как по головке медленно стекает смазка, пропитывая ткань штанов. Ему было одновременно стыдно и невыносимо приятно от того, что он сидит вот так — с матерью, спящей у него на коленях, и не может заставить себя остановиться.
Дима смотрел на её лицо. На то, как её губки слегка дрожат при каждом выдохе. На то, как маленькая грудь поднимается под тонкой майкой. На то, как её рыжие волосы лежат на его бёдрах. И с каждой секундой ему становилось всё труднее дышать ровно.
Что я делаю... — пронеслось у него в голове, но мысль была слабой, почти неживой на фоне того, как сильно он хотел.
Член дёргался, требуя освобождения. Дима медленно, очень медленно опустил руку вниз. Пальцы дрожали. Он расстегнул кнопку, потом молнию — каждое движение было осторожным, почти хирургически точным. Штаны слегка разошлись, и он, приподняв бедро всего на пару сантиметров, вытащил член наружу. Толстый, с выступающими венами, твёрдый до болезненности. На головке уже блестела прозрачная капля смазки, которая медленно стекала вниз по стволу.
Он замер на несколько секунд, прислушиваясь к дыханию матери. Оно оставалось ровным и глубоким.
Дима осторожно, кончиками пальцев, взял свой член и медленно провёл горячей, влажной головкой по маминым пухлым губам. Провёл один раз. Потом ещё раз — уже чуть сильнее, проводя по нижней губе. Ольга даже не шелохнулась. Только дыхание чуть изменилось, но она продолжала спать.
Сердце Димы колотилось уже где-то в горле, отдаваясь тяжёлыми, глухими ударами
Фургон