до серого цвета, окончательно сползло вниз. Оно было в пятнах — то ли от пролитого чая, то ли от чего похуже. Под ним оказалась вся её рыхлая, немытая плоть.
Грудь у неё была большая, тяжёлая, совсем обвисшая — две мягкие, дряблые полушария с тёмными, вытянутыми сосками, которые смотрели вниз. Живот большой, мягкий, с глубокими растяжками и толстым слоем жира, который нависал над лобком. Бёдра толстые, тяжёлые, в мелкой ряби целлюлита, с синими венками, проступающими под кожей. Между ног — густой, неухоженный чёрный треугольник волос, уже слегка седеющий у корней. От неё тянуло тяжёлым, кислым запахом — перегаром, потом, давно не мытым телом и чем-то ещё, сладковато-тухлым, что бывает у пьющих женщин, когда они подтекают.
— Из-за тебя я ебу свою сестру! — выкрикнул он, и в голосе было столько боли, ярости и отвращения, что даже он сам на секунду испугался себя. — Из-за тебя! Потому что больше не с кем. Потому что мы заперты здесь, как в клетке. Потому что у нас нет денег, нет сил, нет надежды. А ты лежишь здесь и говоришь «я вас люблю». Блядь!
Он рванул ночное вверх, до самого лица, почти до подбородка. Раиса слабо запищала, попыталась закрыться руками, но он поймал её запястья и жёстко прижал их к матрасу над головой одной рукой. Второй рукой расстегнул ремень на рабочих штанах. Молния. Ткань. Его хуй выскочил наружу — тяжёлый, твёрдый, с набухшей, мокрой головкой. Он был пьян, зол и возбуждён до дрожи.
— Паша... нет... я же мать... — зашептала Раиса, пытаясь свести ноги. Голос дрожал, но был слабый и смазанный. Алкоголь сделал её тело ватным и медленным. — Не надо... Паша...
Павел не слушал. Он плюнул на ладонь, провёл по головке, потом грубо коленом раздвинул её тяжёлые бёдра. Пизда у неё была большой, с толстыми, тёмными, обвисшими губами и густыми, жёсткими чёрными волосами. От неё исходил сильный, тяжёлый запах — не чистой женщины, а перегара, пота и давно не мытого тела. Внутри было влажно и тепло, но не от возбуждения — скорее от того, что она пила и иногда непроизвольно подтекала. Он приставил головку к входу и резко, одним злым движением, вошёл до самого конца.
Раиса вскрикнула — коротко, сдавленно, почти как от удара. Внутри было тесно и горячо, стенки обхватили его плотно, несмотря на рыхлость и возраст. Павел застонал сквозь зубы. Это было отвратительно. Это было возбуждающе до тошноты. Это была месть.
— Вот так, сука... — прохрипел он и начал двигаться жёстко, глубоко, без всякой жалости. Каждый толчок был ударом. Раскладушка скрипела и дребезжала так, что казалось, она сейчас развалится под ними. — Ты хотела, чтобы мы остались с тобой? Хотела, чтобы мы не могли уйти? Чтобы мы друг с другом ебались, потому что больше не с кем? Получай. Получай, мать твою.
Он трахал её грубо, глубоко, прижимая её запястья к матрасу одной рукой. Второй рукой схватил её за толстое, мягкое бедро и задрал его повыше, открывая её ещё шире. Его хуй входил в неё до самого основания, с влажным, чавкающим звуком. Пизда у неё была большой, рыхлой и влажной — не от желания, а от пьянства и долгого отсутствия гигиены. При каждом толчке из неё выдавливалась смесь его смазки и её выделений, оставляя мокрые пятна на старом матрасе. От неё поднимался тяжёлый, грязный запах — кислый перегар, старый пот, немытое тело и теперь ещё густой, тяжёлый запах секса.
Её мягкий, обвисший живот трясся и колыхался при каждом ударе. Тяжёлые груди
Танька