пальцах. Между его ног висел тяжёлый, всё ещё мокрый хуй — красная головка блестела от смеси их выделений. На внутренней стороне бедра тянулась тонкая белая дорожка. На раскладушке лежала мать. Ночное было задрано до подбородка, ноги всё ещё бессильно раздвинуты. Из большой, красной, волосатой пизды медленно, вязко вытекала густая белая сперма. Она стекала по промежности, собиралась у задницы и капала на уже промокший матрас. Воздух был густым, тяжёлым, сладко-кислым — перегар, пот, свежий секс и что-то ещё, от чего Ане стало дурно.
Она не закричала. Не упала в обморок. Просто стояла и смотрела, как будто мозг отказывался принимать то, что видели глаза.
Павел медленно поднял на неё взгляд. В серо-голубых глазах была пустота. Не усталость после смены. Не злость. Пустота человека, который только что убил что-то внутри себя и теперь не знал, кто он.
— Ань... — хрипло сказал он. Голос сорвался, будто его ударили в горло. — Она... она во всём виновата.
Аня медленно облизнула пересохшие губы. Голос, когда он наконец вышел, был тихим и совершенно пустым:
— Не говори ничего. Пожалуйста.
Она поставила тяжёлую сумку на пол. Банка тушёнки всё ещё лежала у его ног. Аня прошла мимо брата, не глядя на его обнажённый хуй, не глядя на текущую из матери сперму. Подошла к раскладушке. Присела на корточки. Взяла старое кухонное полотенце, которое всегда висело на спинке стула, и начала вытирать.
Руки не дрожали. Она вытерла толстые бёдра матери, собрала сперму с матраса, вытерла промежность. Раиса тихо всхлипнула, но глаз не открыла. Из неё всё ещё медленно вытекало. Аня вытерла и это. Потом накрыла мать старым одеялом, насколько смогла. Раиса была тяжёлой, рыхлой, безвольной. Пахло от неё кислым потом, перегаром и теперь ещё свежей спермой.
Аня встала. Положила грязное полотенце в пакет. Движения её были медленными, почти механическими, будто тело делало то, что нужно, а душа где-то отстала и смотрела на всё это со стороны. Пакет она поставила у двери, подальше от себя, будто сам запах, пропитавший ткань, мог обжечь кожу.
— Иди в душ, — сказала она, не поворачиваясь. Голос был тихий, но в нём уже не было прежней твёрдости. Скорее усталость. — И переоденься. Я уберу здесь.
Павел не двигался. Сидал на табурете, как прирос. Штаны всё ещё были расстёгнуты, ремень болтался. Он смотрел ей в спину — на то, как напряглись плечи под тёмно-синей рубашкой супермаркета, как дрожит одна прядь волос у неё на затылке.
— Аня... — голос сорвался, хриплый, почти детский. — Я... я не знаю, что сказать. Я не знаю, как это вышло. Я просто...
— Иди, — повторила она тише, но уже с какой-то отчаянной просьбой в голосе. — Пожалуйста. Пока я могу смотреть на тебя... иди.
Он медленно встал. Штаны сползли до колен, он неловко подтянул их, застегнул ремень одной рукой. Прошёл мимо неё в коридор. Дверь ванной закрылась с тихим щелчком. Послышался шум воды — сначала слабый, потом сильный, будто он открыл кран до отказа, будто хотел, чтобы вода смыла с него не только сперму и запах матери, но и то, что он сделал.
Аня села на тот самый табурет. Руки дрожали. Она достала из своей сумки пачку тонких сигарет «Next» — тех самых, которые всегда прятала от него, потому что он говорил, что они «слишком женские» и «пустые». Достала одну, прикурила от зажигалки, которая лежала на столе. Первая затяжка обожгла горло, но она затянулась глубже, будто хотела, чтобы дым выжег что-то внутри.
Не стреляй. Часть 2. (17 из 21). Мальчики, Наташа и Леша