к обрыву, где в темноте шумели волны. Он сел на нагретый за день песок, обхватил колени руками и уставился на чёрную воду, на которой дрожала лунная дорожка. В голове было пусто. И в то же время слишком много всего. Голоса Ромы, Макса, Антона всё ещё звучали в ушах. «Она сама ко мне прижималась». «Я её за задницу хватал». «Женщина, которая позволяет себя трогать в темноте на танцполе, — она уже твоя». Мама. Его мама. Алёша сжал зубы, впился пальцами в колени, чувствуя, как под ногтями пульсирует кровь. Он пытался представить то, что они описывали, — и не мог. Потому что мама для него всегда была кем-то другим. Нежной. Правильной. Той, кто читает на ночь, гладит по голове, ругает за двойки и печёт пироги. А не той, кто «прижимается» к чужому парню в полутьме танцпола. Но, может быть, они врут? Придумывают? Хвастаются? Алёша отбросил эту мысль сразу. Он сам видел. Видел, как Рома вцепился в мамину попку, как она не оттолкнула его, как её голова откинулась назад. Сомнений не было. И всё же… Он просидел на берегу, наверное, с полчаса. А то и больше. Луна поднялась выше, ветер стал холоднее, но ему было всё равно. Мысли ворочались в голове тяжёлыми, неуклюжими комьями. Что ему делать? Рассказать отцу? И что сказать? «Папа, мама танцевала с парнем, и он трогал её за задницу»? Отец не поверит. Или поверит — и тогда начнётся скандал, развод, слёзы. А мама? Что будет с мамой? Пойти к директору лагеря? Но тогда маму уволят. И будет позор на всю область. Поговорить с мамой самому? Сказать: «Я всё знаю, прекрати»? А что он скажет? Как посмотрит ей в глаза? Он вдруг понял, что лучшее, что он может сделать, — это ничего не делать. Мама — взрослая, умная, замужняя женщина. Она не девочка. Она сама разберётся. Сама решит, когда остановиться. А его дело — делать вид, что он ничего не знает. «И не лезть», — мысленно приказал себе Алёша. Он поднялся с песка, отряхнул штаны и пошёл обратно к корпусу. Дискотека, наверное, уже закончилась, но он не хотел встречаться с ребятами. Не сегодня. Лучше сразу лечь спать и сделать вид, что он уснул ещё час назад. Когда он подходил к зданию, почти все окна были тёмными. Только в одном — в их комнате — горел тусклый, желтоватый свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутую занавеску. Алёша замер. Он знал, что Рома, Макс и Антон должны быть на дискотеке. Кто тогда в комнате? Может, забыли выключить? Он бесшумно, крадучись, приблизился к окну. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы похолодели. Он сам не знал, почему боится. И чего именно. Занавеска была задёрнута не до конца — оставалась щель шириной в ладонь. Алёша медленно, боясь дышать, заглянул в неё. Свет настольной лампы падал на кровать. На его кровать. Ту самую, на которой он спал каждую ночь. Белые простыни были скомканы, подушка съехала на пол. А на кровати… Сначала Алёша увидел ноги. Женские ноги — стройные, полные, блестящие в жёлтом свете. Чулки. Светлые, с кружевными резинками на середине бедра. Они были задеты высоко, почти к плечам. Туфли упали на пол. Пальцы ног — с аккуратным маникюром — эротично вытянуты, как у балерины. Потом он увидел мужскую фигуру, нависающую сверху. Парень — он узнал Рому по затылку, по широким плечам, по смуглой коже спины — стоял на коленях между этими раздвинутыми ногами. Его бёдра двигались — мерно,
Несбыточные мечты