сильно, с каким-то животным, неумолимым ритмом. Бледная, напряжённая задница сверкала в свете лампы, мышцы спины перекатывались под кожей при каждом толчке. А между ног — там, куда Рома входил снова и снова, — было влажно, темно, раскрыто. Алёша увидел, как член Ромы, покрытый прозрачной плёнкой презерватива, медленно погружается в маму, скользит по влажным, припухшим складкам, исчезает внутри — и снова появляется, блестящий от смазки. Движение было плавным, почти гипнотическим: входил до конца, замирал на секунду, потом выходил почти полностью, оставляя только головку, и снова толкался внутрь. Алёша смотрел, заворожённый, как чужое тело соединяется с маминым, как она принимает его в себя с каждым разом всё легче и охотнее. Алёша перевёл взгляд выше. Увидел женское тело. Левая грудь была оголена — Рома отодвинул ткань платья и бюстгальтера в сторону, и она свободно колыхалась в такт толчкам, подпрыгивая мягкой, упругой волной. Правая оставалась прикрытой кружевом. Соски на левой груди был розовым, твёрдым. Живот мамы вздымался от частого дыхания, лицо было запрокинуто назад, глаза закрыты, рот приоткрыт. Лицо его мамы. Алёша вдруг почувствовал, как в паху становится тесно, как кровь приливает туда, где быть её не должно. Он испугался этого ощущения — и не мог отвести взгляд. Стыд и возбуждение смешались в один липкий, горячий ком. Он ненавидел себя за то, что его тело откликается на эту картину. Но ничего не мог с собой поделать. Он видел, как Рома наклонился, поцеловал маму в губы — и она ответила. Её руки скользнули по его спине, притягивая ближе. С каждым толчком она выгибалась дугой, и тогда её левая грудь поднималась ещё выше, сосок смотрел прямо на Алёшу через щель в занавеске. Потом Рома задвигался быстрее, почти грубо. Мама застонала — негромко, сдавленно, но Алёша услышал. И этот стон был самым страшным. Потому что в нём не было боли. Было — наслаждение. Алёша отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Он прислонился спиной к холодной стене и зажмурился, пытаясь прогнать картинку, стоявшую перед глазами. Но в голове всё ещё пульсировал ритм — толчок, толчок, толчок. И влажное, непристойное чавканье, которое он слышал сквозь стекло. «Мама… мама… мамочка…» — билось в голове. Он хотел закричать. Разбить стекло. Ворваться туда и… и что? Вытащить её? Ударить Рому? Сказать: «Ты как можешь, ты же замужем, ты же моя мать»? Она взрослая, умная, замужняя. Она сама разберётся. Эти слова, которые он сам себе говорил минуту назад, теперь казались издевательством. Какая, к чёрту, «разберётся»? Она лежит под молодым парнем почти мальчишкой, которого знает три дня! На его, Алёшиной, кровати! В чулках, с раздвинутыми ногами, с оголённой грудью… Алёша медленно отошёл от окна, стараясь ступать бесшумно. Он не мог туда войти. Не сейчас. Не когда там ещё… не когда они… Он присел на корточки за углом корпуса, обхватил голову руками и замер. В ушах всё ещё стоял тот стон. Перед глазами — блеск чулок, ритмичные движения бледной мужской задницы, грудь мамы, подпрыгивающая в такт чужой страсти. И собственное, предательское возбуждение в паху, которое никак не проходило. Неизвестно, сколько прошло времени — пять минут или полчаса. Наконец он услышал, как скрипнула дверь их комнаты, а потом — быстрые шаги по коридору. Шлёпанье босых ног. Женские. Он выглянул из-за угла. Увидел маму — в том же белом платье, с растрёпанными волосами, прижимающую к груди туфли. Она почти бежала по коридору, не оглядываясь. Потом скрылась в своей комнате. Дверь тихо щёлкнула. Алёша
Свидание с Катериной (посв. ШТУЧКЕ)