Руслан и Пётр Ильич сидели, не отрывая взгляда. На их лицах уже не было шока. Было предвкушение. Жадное, нездоровое, но настоящее. Старик даже привстал, чтобы лучше видеть. Михаил приставил головку к её влажному, тёплому входу. На секунду замер — будто в последний раз спрашивая разрешения. Она не сказала ни слова. Только вдохнула глубже. И он вошёл. Одним долгим, плавным, уверенным движением. На всю длину. Она ахнула — и этот звук разорвал тишину.
Он начал двигаться. Не спеша, но с силой. Каждый толчок заставлял её тело дёргаться вперёд, грудь скользила по гладкой поверхности стола. Она не сопротивлялась. Не пыталась встать. Только её пальцы, вцепившиеся в край столешницы, побелели от напряжения.
Я стоял на лестнице и смотрел на всё это. На их алчные, довольные лица. На его член, входящий в неё. На её расслабленное, покорное тело. И не мог пошевелиться. Не мог позвать. Не мог закричать. Я был парализован — ужасом, пьяной беспомощностью, и, как бы я ни хотел себе в этом признаться, ещё чем-то. Тем самым, тёмным, что давно жило во мне и сейчас, наконец, взяло верх.
— Давай! Так её! — первым пришёл в себя Пётр Ильич. Его голос, обычно скрипучий и старческий, вдруг окреп, зазвенел.
— Выеби эту сучку, чтоб надолго запомнила! Ха-ха! Он засмеялся — дребезжащим, противным смехом, но в этом смехе не было ничего весёлого. Была старая, застарелая похоть, наконец нашедшая выход. Его глаза, маленькие, заплывшие, горели.
Миша продолжал засаживать в мою жену свой член. Его бёдра ритмично, с силой, ударяли о её ягодицы. С каждым толчком её тело дёргалось вперёд, грудь скользила по гладкой поверхности стола. Она уже не просто дышала тяжело — она стонала. Тихие, сдавленные звуки вырывались из её горла, смешиваясь с влажным, хлюпающим звуком его движений. Её пальцы, вцепившиеся в край столешницы, побелели от напряжения. Миша резко увеличил темп. Теперь это был уже не секс — это была грубая, животная езда. Он долбил её, не жалея, не думая об удовольствии, только о своём насыщении. Катя не сопротивлялась. Она лишь сильнее вцепилась в стол, её спина выгнулась, подставляясь под его удары.
В это время Руслан, до этого сидевший и наблюдавший, не торопясь, приспустил свои штаны вместе с трусами. Его член выскочил наружу — уже твёрдый, пульсирующий, с блестящей от смазки головкой. Он подошёл к жене сбоку, взял её руку, безвольно висевшую вдоль тела, и положил на свой член. Её пальцы машинально, почти инстинктивно, сжались. Она начала двигать рукой — вверх-вниз, в такт толчкам Миши. Автоматически, будто это было самым естественным движением в мире.
— Умница, — одобрил Руслан
Пётр Ильич тоже не хотел оставаться в стороне. Он сполз со стула, тяжело встав на ноги — неловко, кряхтя, — и снял свои трусы. Его хозяйство, дряблое, обвисшее, лежало на тощих бёдрах. Он взял его в руку и начал поглаживать — медленно, неумело, но настойчиво. Его глаза не отрывались от Кати, от того, как Миша входит в неё, как её тело вздрагивает.
Старик, видя, что его член никак не реагирует, подошёл еще ближе. Его дряблый, обвисший член болтался между тощих бёдер.
— Доченька, помоги дедушке, — сказал он. — Не будь жадной.
Она, не глядя, протянула свободную руку. Её пальцы обхватили его член — тёплый, дряблый, покрытый седыми волосами. Она начала двигать рукой — медленно, с отвращением, которое она подавляла. И вдруг — под её пальцами он стал набухать. Тяжелеть. Оживать. Пётр Ильич застонал — высоко, по-стариковски, почти жалобно.
Их звали Ира и Лена