на неё смотрели другие. Это было так… грязно и так сладко одновременно. Но цена оказалась слишком высокой. Теперь она говорила об этом как о чём-то обыденном, как о смене работы или покупке новой вещи.
— Нет, — сказал я. — Не хочу. Я хочу нас. Только нас. Как раньше.
Она молчала. Долго. Потом вздохнула.
— Как раньше уже не бдет, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — Пойдём обратно.
Мы шли обратно молча. Я смотрел на её спину и понимал — стена между нами стала толще, выше. Она не злилась. Не обвиняла. Она просто… ушла. Ушла туда, куда я за ней не мог последовать. В мир, где секс — это игра, где муж — это не центр вселенной, а один из многих. Где её желания — главное, а мои страхи — её не касаются. И самое страшное — я знал, что отчасти сам виноват. Я разбудил в ней это. Я хотел, чтобы она раскрепостилась. И она раскрепостилась. Слишком сильно. Слишком далеко. Теперь поезд ушёл, и я не мог его догнать.
Вернувшись на виллу, она сразу ушла в душ, а я сел на кровать, уставился в стену и долго сидел так, чувствуя, как внутри зреет что-то тяжёлое, безысходное, похожее на похороны. Похороны наших отношений. Которые ещё не закончились, но уже не имели смысла.
Под вечер приехал Миша с отцом. Они вышли из машины с какими-то пакетами, веселые и довольные. Михаил похлопал отца по плечу и объявил:
— У нас хорошая новость! Отца выписали! Анализы в норме, процедуры закончены. Давайте отметим!
Пир был недолгим в приготовлении, но щедрым. Я с Русланом жарил сосиски на мангале, переворачивал шкворчащие куски. Катя сидела за столом — и я заметил, что она очень увлечённо, почти интимно, о чём-то болтала с Петром Ильичом. Наклонялась к нему, слушала внимательно, улыбалась. Смеялась над его шутками. И в этом не было той брезгливости, того отвращения, что ещё недавно искажало её лицо. Старый козёл, которого она на дух не переносила, вдруг превратился в милого собеседника.
Я не знал, с чем это связано. Может, с тем, что он последние дни с нами. Может, она просто устала враждовать. А может, между ними что-то произошло, пока меня не было. Я не спрашивал. Я уже боялся спрашивать. Правда могла оказаться слишком тяжёлой.
В честь торжества Михаил выставил на стол огромную бутылку чачи — мутную, пахнущую виноградом и спиртом.
— За отца! — провозгласил он, разливая по стаканам.
— За здоровье! — подхватили мы.
Пили все, кроме Петра Ильича — ему врачи запретили. Мы не заставляли. Пили довольно быстро — чача оказалась мягкой на вкус, но коварной. Она забиралась в голову незаметно, убаюкивая бдительность. Сначала я чувствовал приятное тепло, потом язык начал заплетаться, потом мир стал чуть более размытым и дружелюбным.
Во время застольной беседы Руслан, который тоже был уже изрядно под градусом, вдруг предложил:
— Слушайте, а чего мы всё на пляже да на пляже? Может, сходим в горы? Там такие места есть — с обрывов видно всё побережье. Красотища неописуемая. Я знаю одну тропу, в заброшенный домик лесника. Переночевать можно, с палатками. Устроим мини-поход.
Катя, до этого уже начавшая клевать носом, вдруг оживилась. Её глаза заблестели, лицо прояснилось.
— В горы? — переспросила она, и в голосе появился тот самый, детский восторг, который я так давно в нём не слышал. — Я давно хотела, так давно! Ещё с детства мечтала — но всё некогда было. А тут такой шанс!
Она захлопала в ладоши, и в этот момент я увидел ту девушку, на
История О.