Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как Дима на четвереньках выползает из палатки, как шуршит трава под его босыми ногами, как он останавливается — на секунду, на две, на три, — собираясь с духом. А потом его голос, дрожащий и неестественно высокий:
— Екатерина Игоревна? Вы не спите?
И её ответ — мягкий, чуть хриплый, но совершенно спокойный, как будто она ждала гостей:
— Нет, Дима. Не сплю. Заходи.
Звук молнии. Шорох ткани. И тишина.
В нашей палатке эта тишина длилась ровно три секунды. Потом Лена выдохнула сквозь зубы — длинно, со свистом, как выпускают пар из перегретого котла.
— Ну вот, — сказала она. — Димка своего добился. А вы не верили.
— Я верил, — отозвался Серёга. — Я с самого начала знал, что он пойдёт. Он же весь день как на иголках. Ещё на подъёме было видно — он на неё смотрит и мысленно раздевает. А теперь не мысленно.
— Бедный Дима, — вдруг сказала Карина. — Он же там сейчас от страха умрёт.
— С чего ты взяла? — спросила Оля.
— А ты его голос слышала? Он заикался. Диман, который никогда не заикается. Для него это как экзамен. И он боится провалить.
— Не провалит, — уверенно сказал Серёга. — Она ему поможет. Она умеет.
— Откуда ты знаешь? — В голосе Лены прозвучал вызов.
— По Виктору было слышно. Она его направляла. Говорила, что ей нравится, что делать. Она опытная. И ей нравится учить. Особенно молодых.
— Учить, — Лена хмыкнула. — Красивое слово. А по-моему, это просто называется «развращать малолетних».
— Диме девятнадцать. Он не малолетний.
— Ну да, конечно. Совершеннолетний. И что с того? Он ей в сыновья годится.
— Саня ей в сыновья годится, — поправил Серёга. — А Дима ей никто. Просто молодой парень, который её хочет. И она ему даст. Без обязательств, без последствий. Просто секс.
— Просто секс с матерью друга.
— Она не мать друга. Она мать Саши. А Саша нам не друг — мы с ним просто учимся вместе. И вообще, — Серёга понизил голос, — мы это уже обсуждали. Она взрослая женщина. Имеет право.
— Имеет, — согласилась Лена. — Но мы имеем право называть это своими словами. И я называю. Это не «просто секс». Это блядство. Организованное, спланированное блядство. Она ехала в поход, зная, что будет трахаться. Она оделась так, чтобы её хотели. Она без трусов ходила, чтобы парни текли. И теперь она там, с Димкой, который годится ей в сыновья. Это не «имеет право». Это разврат.
— Лен, — Карина вздохнула, — у тебя какая-то личная обида на неё. Ты весь день про неё говоришь. Ты даже сейчас, ночью, не можешь остановиться. Что она тебе сделала?
— Ничего. Просто я ненавижу таких баб. Они позорят всех остальных. Из-за них мужики думают, что мы все такие — готовые раздвинуть ноги по первому зову.
— Мужики так не думают.
— Думают. Ещё как думают. Посмотри на Димку. Он теперь будет считать, что любая взрослая тётка — легкодоступная давалка. Потому что одна жопастая хуесоска ему дала.
— Может, он будет считать, что ему повезло? — предположила Оля. — Может, он будет благодарен?
— Благодарен? За что? За то, что его использовали как вибратор?
— Если его использовали — значит, он сам хотел быть использованным, — сказал Серёга. — Никто его не заставлял. Он сам пошёл.
— Потому что у него член стоит с утра! Потому что она его спровоцировала! Это как дать голодному конфету и сказать: «Не
Посвящается Танюше.