— По звуку — да. Тембр другой. Частота другая. И она не просит «глубже» или «сильнее». Она просто стонет в такт. Это не оргазм. Это поддержка.
— Может, у них просто по-другому? — предположила Оля. — Может, ей с ним не нужно так, как с Виктором?
— Может. Но она явно контролирует процесс. Это она ведёт, не он.
— Как учительница с учеником, — подытожила Лена. — Мерзость. Это даже хуже, чем просто секс. Она его воспитывает. Трахает и воспитывает. Как мамочка.
— Опять ты про мамочку, — вздохнула Карина.
— А что? Она же мать. У неё инстинкт. Вот она и реализует его на чужих детях.
Из палатки донёсся громкий стон Димы — высокий, почти жалобный. И сразу за ним — её голос:
— Давай, хороший мой. Давай. Кончай. Я хочу, чтобы ты кончил.
И его крик — сдавленный, полный наслаждения и стыда одновременно. И ритмичные шлепки, которые становились всё быстрее и быстрее, а потом замерли.
Тишина.
— Кончил, — констатировал Серёга.
— Три минуты, — сказала Лена. — Я же говорила.
— Нет, — возразила Оля. — Дольше. Минут семь-восемь.
— Не важно. Важно, что она его довела и теперь он там лежит, счастливый.
— Или смущённый.
— Или и то, и другое.
Из палатки донёсся тихий смех Екатерины. Потом её голос:
— Ну вот. А ты боялся. Всё хорошо.
— Я... я быстро, да? — голос Димы был виноватым.
— Для первого раза — нормально. Ты молодой. У тебя всё впереди. Иди, попей воды. Вон, в углу бутылка.
— Спасибо.
Шорох. Глотки. Тишина.
— Слышите? — прошептал Серёга. — Она его не выгоняет. Она ему воду дала. Она заботится.
— Это называется «послесексовая гигиена», — сказала Лена. — Или ты думал, она его вышвырнет сразу после того, как он кончил? Она же не совсем животное. Хотя... я уже ни в чём не уверена.
— Мне кажется, она добрая, — тихо сказала Оля.
Все посмотрели на неё.
— Добрая? — переспросила Лена. — Оль, ты серьёзно? Она трахает парня, который годится ей в сыновья, пока её собственный сын спит в соседней палатке. И ты называешь это добротой?
— Она ему не отказывает. Она его принимает. Она его учит. Она над ним не смеётся. Это... это по-своему добрая.
— Оль, ты просто святая. Честное слово. Ты в любой бочке дёгтя найдёшь ложку мёда.
— Я не святая. Я просто не хочу её осуждать. Мы её не знаем. Мы видим только... ну, это. Но это не вся она. У неё есть работа, друзья, сын. Она человек. А мы судим её только по тому, что слышим ночью.
— Мы судим её по тому, что она нам показывает, — возразила Лена. — А показывает она нам вот это. И мы делаем выводы.
— Выводы — это одно. А оскорбления — другое.
— Я не оскорбляю. Я констатирую.
В маминой палатке снова зазвучали голоса. Теперь громче — видимо, они думали, что их никто не слышит, и перестали шептаться.
— Знаешь, Дима, — говорила Екатерина, — ты молодец. Для девятнадцати лет — очень достойно.
— Правда? — его голос был полон надежды.
— Правда. Ты слушал меня. Ты не стеснялся спрашивать. Это важно. Многие мужчины думают, что они всё знают, а на самом деле не знают ничего. А ты — учишься. Это ценное качество.
— Я просто... хотел, чтобы вам было хорошо.
— Мне было хорошо. Не так, как с Виктором — он опытнее, — но по-своему хорошо. Ты искренний. А искренность — это редкость.
Горячие горянки. Часть 3.