— Значит, он не жертва, а доброволец, — подытожил Серёга. — И она не насильница, а... благотворительница.
Лена замолчала, подбирая слова. А из маминой палатки как раз начали доноситься звуки.
Сначала — тихий смех. Её смех. Низкий, грудной, переливчатый. Потом — его голос, смущённый, почти извиняющийся. Слов было не разобрать, но интонация была ясна: он оправдывался. За свой приход? За своё желание? За то, что у него стоит?
— Тише, — прошептала Оля. — Слышите?
Все замолчали. В тишине ночи каждый звук из маминой палатки был слышен так отчётливо, как будто мы сидели в соседней комнате с открытой дверью.
—. ..давно хотел? — донёсся её голос, мягкий и обволакивающий.
— С самого утра, — ответил Дима. — С той минуты, как вы вышли из автобуса.
— И что же ты хотел?
— Вас. Просто... вас.
Смех. Её смех. Потом — шорох ткани. Потом — его резкий вдох, почти всхлип.
— Ого, — сказала она. — Какой ты... отзывчивый. Я только прикоснулась.
— Я уже не могу... — его голос дрожал. — Я сейчас...
— Тихо, тихо. Не спеши. Дай я сама.
И снова шорох. И тихий, влажный звук — поцелуй? Или что-то другое? И его стон — низкий, протяжный, полный такого наслаждения, что у меня самого перехватило дыхание.
— Она ему делает минет, — прошептал Серёга. — Судя по звуку — медленный, глубокий.
— Откуда ты... — начала Оля.
— По звуку. Он стонет на вдохе — значит, она берёт глубоко. И ритм медленный — она не спешит. Растягивает удовольствие.
— Ты реально больной, — сказала Лена. — Сидишь и анализируешь, как твой друг получает минет от чужой матери.
— Я не анализирую. Я просто слышу. У меня слух хороший.
— У всех тут слух хороший, — заметила Карина. — Весь лагерь слышит.
— Не весь. Андрей спит. Илья спит. Костян вообще храпит. А мы — не спим. И слушаем.
Из палатки донёсся новый звук — теперь другой. Не влажный, а ритмичный. Шлепки. Медленные, размеренные, с долгими паузами между ними. И её голос:
— Вот так. Медленно. Не торопись. Дай мне почувствовать тебя.
— Я не могу медленно, — простонал Дима. — Я сейчас кончу.
— Кончишь — ничего страшного. Ты молодой. У тебя быстро встанет снова. А пока — просто двигайся. Ровно. Глубоко.
— Ты слышала? — Лена толкнула Карину локтем. — Она его учит. Как мальчика. А он и есть мальчик. Маменькин сынок, который дорвался до сиськи.
— Зато она с ним честна, — сказала Карина. — Не притворяется, не симулирует. Говорит, что делать. Это лучше, чем если бы он просто пыхтел три минуты и кончил.
— А он и так кончит через три минуты. Вот увидишь.
— Может, и нет. Может, она его растянет.
— Растянет? — Оля не поняла. — В смысле, растянет по времени?
— Да. Она опытная. Она знает, как задержать мужчину. Дыхание, темп, паузы. Если она захочет — он продержится полчаса.
— А если не захочет?
— Тогда да, три минуты.
Мы замолчали, слушая. Ритм шлепков изменился — стал чаще, громче. Дима дышал тяжело, с подвыванием. Екатерина стонала — но не так, как с Виктором. С Виктором она стонала низко, гортанно, по-животному. Сейчас её стоны были выше, мягче, почти театральные. Она подыгрывала ему. Давала то, что он хотел услышать.
— Она симулирует, — вдруг сказал Серёга.
— Что? — Лена повернулась к нему.
— С Виктором она стонала по-другому. Там был настоящий оргазм. А сейчас — она просто помогает Диме. Чтобы он не комплексовал. Чтобы чувствовал себя мужиком.
Miss July (римейк Летом 2003го #4168)