всё это накрыло меня волной. Мы сидели молча минуту, может, две. Смотрели, как солнце умирает за горами.
— Ты знаешь, о чём все говорят? — спросила она наконец.
— Знаю.
— И что ты думаешь?
Я молчал. Что я думаю? Что она шлюха? Что она разрушает мою жизнь? Что я хочу её больше всего на свете и ненавижу за это?
— Я не знаю, что я думаю, — сказал я.
— Саш, — она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, сухими, родными. — Посмотри на меня.
Я посмотрел. Её глаза — те самые, с вечной блудливой искрой, — сейчас были серьёзными. Почти печальными.
— Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что ты слышал. И вчера, и сегодня. Я знаю, что ты не спал.
Я замер. Она знала. Она всё знала.
— Как ты...
— Я твоя мать, Саша. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты не спал. Ты слушал. Ты всё слышал.
Я молчал. Отрицать было бессмысленно.
— И я знаю, — продолжала она, — что тебе было больно. И что тебе было... любопытно. Я знаю, что ты возбуждён. Я видела, как ты смотрел на меня весь вчерашний день. Я видела твой стояк. Я всё видела, сынок.
— Мам...
— Подожди. Дай мне сказать.
Она сжала мою руку крепче.
— Я не извиняюсь. Я не прошу прощения за то, что я такая. За то, что люблю секс. За то, что люблю, когда меня хотят. За то, что отдаюсь мужчинам — и женщинам — которые меня желают. Это моя жизнь. Это моя природа. Я не могу иначе.
— Ты могла бы не делать этого при мне, — сказал я.
— Могла бы. Но тогда ты бы не узнал меня настоящую. Ты бы продолжал видеть во мне только маму. А я больше, чем мама. Я женщина. Я живой человек. И я хочу, чтобы ты знал меня такой. Без притворства. Без масок.
— Зачем?
— Потому что ты мой сын. Потому что я люблю тебя больше всех. Потому что я не хочу врать тебе.
Я молчал. Она вздохнула и продолжила:
— Сегодня ночью будет то, о чём все говорят. Я приду к парням. Я хочу их. И они хотят меня. И девушки хотят посмотреть.
— Это извращение, — сказал я.
— Да. И что? — она посмотрела мне в глаза. — Я извращенка. Все эти люди — извращенцы. Ты — извращенец. Мы все извращенцы, Саша. Просто некоторые это скрывают, а некоторые — нет. Я — нет. И хочу, чтобы ты это знал. А потом — завтра — ты решишь, что с этим делать. Можешь возненавидеть меня. Можешь осудить. Можешь уйти. Но ты будешь знать правду. Обо мне. И, может быть, о себе.
Я сидел, глядя в темнеющее небо. Она была права. Она была чудовищно, пугающе права. Я хотел этого. Я хотел видеть. Я хотел знать. Я хотел быть там.
— Я буду в своей палатке, — сказала она. — После того, как всё закончится. Я хочу, чтобы ты спал там. Со мной. Не как мужчина с женщиной. Как сын с матерью. Просто... будь рядом. Обещай мне.
— Обещаю, — сказал я.
Она наклонилась и поцеловала меня в лоб — сухим, тёплым, материнским поцелуем. Потом встала и ушла обратно к лагерю.
А я остался сидеть на скале, глядя, как последний луч солнца гаснет за горизонтом.
***
Ночь наступила быстро. Ужин у костра прошёл в странном, напряжённом молчании. Все знали, что должно случиться. Все ждали. Виктор Петрович, уставший, клевал носом, сидя у огня. В начале двенадцатого он поднялся, пробормотал что-то про «завтра тяжёлый
Как я стал порнографом