спереди. Не в попку. Я тогда ещё даже не знала, насколько это будет важно.
— Ох... — выдохнула я, привставая на цыпочки на табуретке. Он заполнил меня целиком, прижался бёдрами к моей заднице и замер. — Утро доброе, Фрида, — промурлыкал он мне в спину. — Доброе, — простонала я. — Теперь-то уж точно.
Он начал двигаться. Табуретка и правда зашаталась, и мне пришлось крепче держаться за полку, а Пиппин держал меня за бёдра и вбивался снизу вверх, коротко и ритмично. Банки на полке позвякивали в такт. С каждым толчком из меня вырывался тихий стон, а его яйца мягко шлёпали по мне сзади.
— Пиппин, давай быстрее, — лениво сказал Мэрри с бочки, хрустя яблоком. — Моя очередь. Ты обещал, что до завтрака. — Сейчас-сейчас... ох, Фрида, какая же ты тёплая с утра... какая мокренькая...
И, конечно, именно в эту минуту в дверь постучали.
На пороге стоял Сэм. Сэмуайз Гэмджи, сын нашего садовника, мой лучший друг с тех пор, как мы вместе воровали морковку с грядок старого Мэггота. Крепкий, круглолицый, с соломенными волосами и руками, которые умеют вырастить что угодно. В руках у него был поднос: две кружки дымящегося чая и тарелка оладий с мёдом.
Он посмотрел на меня, на табуретку, на Пиппина, который даже не подумал остановиться, на Мэрри с яблоком, и уши у него медленно стали цвета спелой свёклы.
— Доброе утро, госпожа Фрида, — выдавил он. — Я это... чай. Я поставлю. Вот тут. — Спасибо, Сэм, ты прелесть, — выдохнула я между толчками. — Оладьи с мёдом? — С мёдом, — убито сказал Сэм и поставил поднос на мешок с мукой.
Постоял. Посмотрел на Мэрри. — А очередь... она большая? — Сэм, — мягко сказала я, оглядываясь на него через плечо, пока Пиппин продолжал меня трахать. — Мы же это обсуждали. — Обсуждали, — вздохнул он.
И ушёл, ссутулившись так, будто нёс на спине весь Шир вместе с Бри.
Мне было его жаль. Правда. Сэм — самый верный, самый добрый хоббит на свете. Он влюблён в меня с тех пор, как мы были совсем молодыми, и все в Хоббитоне об этом знают. Просто... он друг. Как с другом-то? Это всё равно что заниматься этим с родным огородом.
Пиппин тем временем задышал чаще, ухватил меня покрепче и начал вбиваться быстрее и глубже, так что табуретка заскрипела совсем жалобно. — Ох, Фрида... ох, я сейчас... — Давай, давай, — подбодрила я. — Кончай уже, там оладьи стынут.
Он вжался в меня до упора, застонал мне в спину, и я почувствовала, как он пульсирует внутри, наполняя меня тёплым. Постоял так, отдуваясь, потом вышел, и по моему бедру сразу поползла тёплая капля.
— Ну наконец-то, — Мэрри отбросил огрызок, встал и уже на ходу расстёгивал штаны. — Фрида, слезай с табуретки, я тебя на мешок с мукой положу. Там мягче.
Варенье я в итоге всё-таки достала. Ела его потом прямо ложкой из банки, лёжа животом на мешке с мукой, пока Мэрри неторопливо брал меня сзади, держа за кудри, и рассказывал, как они с Пиппином вчера украли у Гендальфини ящик с фейерверками. Мука потом была у меня везде. Варенье тоже.
Ничего особенного. Обычное утро в Шире.
* * *
Праздник Бильбо готовили неделями. Сто одиннадцать лет — это вам не шутки, такого в Шире не помнили со времён Старого Тука. На лугу за Бэг-Эндом выросли огромные полосатые шатры, между деревьями натянули гирлянды разноцветных фонариков, телегами завозили бочки эля и пива, на кухнях пекли пироги, жарили поросят и коптили
Присоединение