Хоббиты со всей округи съезжались с самого утра, и к полудню вокруг Бэг-Энда творилось то, что у нас называется "приличное веселье". Кто-то играл на скрипке, кто-то плясал, дети носились между столами, старики спорили о погоде и урожае. А за шатрами, в высокой траве и под кустами смородины, занимались тем, чем у нас принято заниматься, когда хорошо на душе. Никто не обращал на это особого внимания, разве что проходящие мимо тётушки давали советы.
— Дорогуша, ноги повыше подними, ему так удобнее будет! — крикнула толстушка Рози Хлопкинс какой-то парочке, проходя мимо с подносом пирожков.
А потом по дороге загрохотала телега.
Её я узнала издалека. Высокая остроконечная серая шляпа, длинные серебристые волосы, развевающиеся на ветру, посох, прислонённый к бортику, и груда ящиков с фейерверками позади. Гендальфиня Серая. Волшебница, которая старше, чем все холмы Шира вместе взятые, и которая при этом выглядит как высокая, статная женщина с умными серыми глазами, тонкими морщинками у губ и такой грудью под серым плащом, что у половины хоббитов на её пути случается внезапная потребность присесть.
— Ты опоздала! — крикнула я, выбегая на дорогу.
Она натянула вожжи, смерила меня строгим взглядом из-под полей шляпы. — Волшебница никогда не опаздывает, Фрида Бэггинс. И не приходит раньше. Она приходит ровно тогда, когда кто-то уже успел соскучиться.
А потом её лицо расплылось в широкой улыбке, и я с визгом запрыгнула к ней на телегу. Мы обнялись. От неё пахло дымом, травами, дорожной пылью и чем-то далёким, чего в Шире не бывает.
— Ну, как тут старый проказник? — спросила она, трогая лошадь. — Бильбо? Носится как ужаленный. Всё про какой-то сюрприз говорит. И ещё... — я замялась. — Странный он в последнее время. То смеётся, то задумывается надолго. Как будто прощается со всем.
Гендальфиня ничего не ответила. Только как-то неуловимо посерьёзнела и долго смотрела вперёд, на дымок над Бэг-Эндом.
* * *
Бильбо встретил её на крыльце, и они долго сидели в кабинете за трубками. Я, конечно, подслушивала у двери, а как иначе? Но слышала только обрывки: "...пора уходить..." "...ты уверен?" "...нельзя оставлять его при себе вечно..." "...оставлю всё Фриде".
Всё. Это слово потом весь день не давало мне покоя.
Вечером Бильбо позвал меня к себе в кабинет. Там было тихо и полутемно, только трещал камин, и пахло табаком и старой бумагой. Бильбо стоял у огня с бокалом вина и смотрел на пламя. В отблесках он выглядел ещё бодро, с седыми кудрями и живыми глазами, но я впервые заметила, какие тонкие у него стали руки.
— Фрида, девочка моя. Знаешь, сколько лет я храню одну вещь? — Ты про свою коллекцию трубок? Он хмыкнул. — Нет. Помнишь мои рассказы про путешествие? Про пещеру, про Голлума, про загадки в темноте? — Конечно. Ты рассказывал их сто раз. — Я рассказывал не всё.
Он поставил бокал на каминную полку и медленно повернулся ко мне. — Там, в пещере, я нашёл кольцо. Только это было не простое кольцо, Фрида. И носить его на пальце, как в моих сказках, было невозможно. Оно...
Бильбо закашлялся, и его щёки слегка порозовели. Для старого хоббита, который за свою жизнь повидал всякого и рассказывал об этом за ужином без всякого стеснения, это было зрелище редкое.
— Оно, скажем так, носилось в другом месте. Анальное. Кольцо. Всевластия.
Я моргнула. — Ты шутишь. — Совсем нет. Шестьдесят лет оно было во мне. Ну, не в прямом смысле, конечно, — поспешно добавил он. — Это сначала оно было кольцом, а потом растворилось во мне, как сахар в чае.
Москва-Питер