глаза, я вижу тяжёлый чёрный пистолет — «Макаров» или что-то похожее.
Я подхожу. Охранник с обрезом напрягается. Женщина поднимает глаза. Улыбается. Зубы жёлтые, но целые. Значит, ещё не всё потеряла.
— Свежая кровь? — спрашивает она, кивая на меня
— Уже остыла, — говорю я, кивая на рукав
Она смеётся. Хрипло, как ворона.
— Что надо?
— Жратва. И ствол
Она оглядывает меня. Медленно. От ботинок до лица. Останавливается на ноже за поясом. На зажигалке в кармане. На ботинках мертвеца, которые я всё ещё несу.
— Ствол — это серьёзно, — говорит она. — Ствол — это не консервы. Ствол — это власть...Я не слушаю ее монолог
Я молчу. Она права. У меня нет власти. У меня есть только нож и злость.
— Что можешь предложить?
Я выкладываю на ящик: ботинки, нож мертвеца, зажигалку. Она смотрит. Берёт зажигалку. Щёлкает. Огонёк дрожит. Она улыбается.
— Зажигалка — хорошо. Нож — дерьмо, но сойдёт. Ботинки — мало. Но мне нравится твоя наглость. — Она откидывается. — Могу дать банку свинины. И пачку левомицетина. Вижу, у тебя рука гниёт.
Я смотрю на свою руку. Рана от ржавого гвоздя. Красная, опухшая. Она права. Ещё день-два, и я сдохну от заражения.
— Мне нужен ствол, — повторяю я.
— Ствол стоит дороже, чем ты. — Она наклоняется. Грудь почти вываливается. — Но есть работа. Один человек. Приходит за консервами. Должен мне. Должен много. Мне нужно, чтобы он не ушёл.
— Кто?
— Какая разница? — Она пожимает плечами. — Молодой. Глупый. С пистолетом. Но пистолет — мой. Я дам тебе свой. Ты сделаешь дело. Потом получишь ствол. И патроны. И ещё банку.
Я думаю. Медленно. В голове шумит от голода. Рука пульсирует. Я знаю, что она врёт. Может, кинет. Может, убьёт после. Но выбора нет. Или так, или сдохнуть в трубе.
— Сначала еда, — говорю я. — И лекарство.
Она кивает. Охранник достаёт банку. Свинина. Я беру. Открываю ножом. Запах мяса бьёт в нос. Я не помню, когда ела мясо. Я запускаю пальцы в банку. Жир. Соль. Я глотаю, почти не жуя. Она смотрит. Улыбается.
— Хорошо. Теперь слушай. Его зовут..да не важно. Придёт через час. К третьему вагону. Ты знаешь, что делать.
Я вытираю рот. Киваю. Беру левомицетин. Глотаю две таблетки. Горько. Но плевать.
— И ещё, — говорит она. — Если ты попробуешь меня кинуть, я найду тебя. Даже под землёй. Даже в аду. Поняла?
Я смотрю ей в глаза. Долго. Потом говорю:
— Я не кидаю. Я убиваю.
Она смеётся, откидывается на ящик. А я ухожу в тень к третьему вагону. Ждать.
За консервы не убивают, тут явно что-то другое замешано, думаю я
Час Два. Я вижу его. Он выныривает из задней двери третьего вагона — быстро, бесшумно, как рыба в мутной воде. Мальчонка. Лет двадцать, может, меньше. Но фигура — плечи, спина, ноги — как у пловца. Бывший спортсмен. Такие здесь долго не живут, если не научатся бегать или убивать. Он бежит. Значит, пока...
Мои зрачки расширяются. Сами. Я чувствую, как низ живота тянет, будто там натянули ржавую струну. Я не трахалась несколько месяцев. Последний был зимой. Он умер. Я не жалею. Но тело помнит. Тело хочет. Это слабость. Я впиваюсь ногтями в ладонь до крови. Боль отрезвляет. Бедра сжимаются.
Он останавливается и оглядывается. В руках у него небольшая сумка, которую он прижимает к груди, как ребёнка; глаза бегают — он ищет кого-то или что-то. Я стою в тени между вагонами, он меня не видит, а я вижу всё: как он дышит, как напрягаются жилы на шее, как под курткой
О людях и Тварях