у пояса проступает что-то твёрдое. Пистолет. Тот самый. Молодой, глупый, с пистолетом. Женщина не соврала — только не сказала, что он будет таким.
Я могла бы подойти, сказать что-нибудь; может, он бы даже улыбнулся, и я вспомнила бы, как это — когда тебя касаются не для того, чтобы отнять. Но я знаю, чем это кончается. Я видела. Я была по обе стороны. Сейчас я не могу себе позволить. Не могу позволить себе хотеть: хотеть — значит нуждаться, нуждаться — значит умереть.
Он делает шаг к третьему вагону. Я выхожу из тени, нож уже в руке. Он слышит, оборачивается, глаза широкие — он не ожидал, никто не ожидает. Он открывает рот, но я не даю ему сказать и бью. Он быстрее, чем я думала: перехватывает запястье. Сильный, пловец. Но я не спортсменка — я выжившая. Я бью головой в лицо, слышу хруст, он отпускает, и я вгоняю нож под рёбра — раз, два. Он оседает и смотрит на меня удивлённо, как будто я должна была его пожалеть. Я не жалею. Я забираю пистолет: тяжёлый, настоящий, магазин полный. Проверяю — работает.
В сумке — пакетики с порошком. Таблетки. Много. И записка. «Третий вагон. Жди». Я не знаю, кого он ждал. Меня. Или её. Но теперь это не важно. У меня есть ствол. У меня есть патроны. У меня есть его сумка. И я всё ещё хочу. Но это пройдёт. Всё проходит. Кроме смерти.
Я иду обратно. Женщина в красном платье видит меня. Видит кровь. Видит пистолет. Она тянется к обрезу. Я стреляю первой. Охранник с арматурой падает. Второй не успевает. Я стреляю ещё раз. Поднимает руки. Тихо. Женщина смотрит на меня. Улыбается. Кровь на её зубах.
— Ты быстро учишься, — говорит она
— Ты сказала, что я получу ствол, — отвечаю я. — Я его взяла
Она смеётся. Хрипло. Потом замолкает. Я забираю консервы. Все. И ухожу в темноту.
Я Юнона. Я ещё дышу. И теперь у меня есть власть. Но я всё ещё хочу. И это опаснее, чем голод.
Зима
Левомицетин работает. Опухоль спала. Рука больше не гниет. Я завтракаю тушёнкой.
Потом бегу, выскальзываю со станции, как крыса из горящего трюма, и ночной воздух ударяет в лицо - мокрый, холодный, как тряпка, которой вытирают кровь. Хорошо. Я дышу глубоко, пока лёгкие не начинают гореть, а потом просто иду — быстро, но не бегом, потому что бегущий человек здесь всегда цель. Я растворяюсь в темноте, в этих пустых улицах, где фонари давно не горят, а светятся только окна — жёлтые, красные, иногда синие, как глаза зверя. Город — не город, а кладбище, где всё ещё кто-то шевелится, и я иду мимо, никем не замеченная, потому что все здесь заняты одним и тем же — выживанием.
Сердце колотится не от страха, а от того, что сидит в животе, как зверь, — от желания, которое я пытаюсь утихомирить мыслями о мертвецах, о крови, о том, как нож входит в плоть. Не помогает. Тогда я просто иду, сливаясь с эмоциями города, который хочет, жрёт, трахается и умирает одновременно, и я — часть этого, хочу того же, и от этого никуда не деться.
Я вижу их у бара — дверь хлопает, я вздрагиваю, и наружу вываливаются двое парней и девица. Пьяные в стельку. Девица визжит, смеётся, повисает то на одном, то на другом, юбка задралась, колготки порваны, и парни смотрят на неё, как собаки на кость. Я знаю этот взгляд, видела его сотни раз, и знаю, что они
Веселое Рождество