Он может сдать. Может убить. Может забрать всё. Мне нужна страховка. Мне нужно, чтобы он был на крючке. Или чтобы думал, что я на крючке у него.
Я иду по серым улицам, среди серых людей — и сама серая. Но внутри что-то шевелится. Не злость. Что-то другое. Захожу в цех — бывший ангар, пахнет маслом и отчаянием. Он сидит в кабинете за грязным стеклом, видит меня и машет. Я вхожу.
Его зовут Клещ. Лет пятьдесят. Лысый. Брюхо. Руки как лопаты. Он не злой. Он просто жадный. И трусливый. Это хорошо. Трусливыми легче управлять.
— Юнона. Ты опоздала
— Я пришла
— Работа стоит
— Работа всегда стоит
Он смотрит. Я сажусь на край стола. Не спрашиваю. Просто сажусь. Он напрягается. Я вижу, как его глаза скользят по мне. По шее. По груди. По бёдрам. Он не хочет. Он боится. Но тело реагирует. Тело всегда реагирует. Я наклоняюсь. Чуть-чуть. Чтобы вырез провис. У меня куртка. Но я расстегиваю
— Что ты делаешь? — спрашивает он.
— Жарко.
Он сглатывает. Я вижу кадык. Дёргается. Я улыбаюсь. Не зубами. Губами. Он откидывается. Стул скрипит.
— Ты чего? — говорит он. — Ты никогда...
— Никогда не поздно
Я встаю, подхожу и сажусь на стол рядом с ним — близко. Чувствую его запах: пот, табак, немытое тело. Но под этим — что-то ещё. Мужское. Живое.
Я кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает; чувствую, как напрягаются мышцы. Он хочет отстраниться — но не отстраняется.
— Ты знаешь, что у меня есть? — говорю я тихо.
— Иди работай! Хватит ерундой страдать!
День идёт. Я работаю — не быстро, не медленно. Иногда прохожу мимо кабинета, не смотрю, но чувствую, как он смотрит. Я наклоняюсь за инструментом и задерживаюсь: спина прямая, бёдра чуть назад. Он видит. Я знаю. Выпрямляюсь, иду дальше.
Обед. Я сажусь у стены, обедаю. Он выходит, идёт к бочке с огнём, смотрит на меня.
После обеда он даёт мне задание — принести ящик из подсобки. Я иду. Подсобка тесная. Я знаю, что он пойдёт за мной. Он заходит. Я стою на цыпочках, тянусь за ящиком; куртка задирается — полоска кожи. Он видит. Я опускаюсь, поворачиваюсь. Он близко. Слишком близко. Я не отступаю, смотрю в глаза. Он дышит чаще. Я чувствую запах табака и пота.
Я могла бы. Прямо сейчас. Но нет. Слишком рано.
— Пропусти, — говорю я.
Он отступает. Я беру ящик. Иду к выходу. Задеваю его плечом. Слегка. Он вздрагивает. Я не оборачиваюсь. Ближе к вечеру. Он снова вызывает. Я захожу. Он стоит у окна. Спиной.
Я злюсь на себя. Но это часть игры. Я не могу иначе.
Я ухожу домой и переодеваюсь в чистую рубаху; волосы распущены. Смотрю в осколок зеркала: я всё ещё ничего. Но что-то есть — в глазах. Голод. Не только по еде.
В цех я прихожу рано, ещё затемно. Станки молчат; только лампочка над верстаком мигает, как умирающий глаз. Сажусь на ящик, жду, думаю. Сегодня всё должно быть иначе. Не как вчера. Вчера я перегнула: он видел, он понял. Клещ приходит через час, открывает кабинет, не смотрит на меня. Я встаю, иду к станку, начинаю работать. Спина прямая. Руки заняты. Голова — нет. Он выходит, проходит мимо. Я не поднимаю глаз.
Потом появляется Адель. Входит в цех, как будто это её личный подиум: кожаный комбинезон обтягивает всё, новые кеды — белые, здесь, в грязи. Улыбается, зубы ровные. Сучка. Наглая. Я знаю её: она трётся везде, со всеми, у неё связи по всему городу, и ей всегда перепадает — за милую внешность, за
Дурочка на чертовой карусели. Часть 2