крик был не болью, а работой — тяжёлой, но необходимой. Он слышал, как фельдшер говорит спокойным голосом:
— Ещё немного, ещё чуть-чуть.
И он слышал, как потом заплакал ребёнок — тонко, слабо, но настойчиво, как плачет человек, который только что вошёл в мир и ещё не знает, зачем он здесь, но уже хочет жить. Фёдор Степанович закрыл глаза и почувствовал, что слёзы текут по его лицу, и это были не слёзы радости и не слёзы горя, а какие-то третьи слёзы, для которых нет названия. Он стоял и плакал, и в этом плаче была вся его жизнь — прошлая, настоящая и будущая.
Дверь открылась, и фельдшер сказал:
— Мальчик. Здоровый.
Фёдор Степанович вошёл. Ксения лежала на койке, бледная, но спокойная, как земля после дождя. На руках у неё был ребёнок — маленький, красный, с мокрыми волосами, и он смотрел на мир глазами, которые ещё ничего не видели, но уже что-то искали. Фёдор Степанович подошёл и посмотрел на сына, и сын посмотрел на него, и в этом взгляде была та связь, которую нельзя объяснить словами, потому что слова — это для тех, кто уже умеет говорить, а для тех, кто только что родился, есть только взгляд.
— Как его назовём? — спросила Ксения.
Фёдор Степанович думал недолго. Он сказал:
— Иваном. В честь деда.
Он не знал, был ли у него дед Иван, потому что не помнил своих дедов, но имя это казалось ему правильным, потому что Иван — это имя простое и прочное, как асфальт. Ксения кивнула и сказала:
— Иван Фёдорович. Хорошо.
Она сказала это, и в её голосе была та же основательность, что и всегда, но теперь к этой основательности прибавилось что-то новое — нежность, которая не смягчала, а усиливала. Фёдор Степанович сел рядом и взял сына на руки. Сын был лёгкий, как пух, но в этой лёгкости была тяжесть, потому что он был не просто ребёнок, а будущее, а будущее всегда тяжелее настоящего.
Прошло три года. Дорога, которую прокладывали на месте траншеи, была готова. Это была не просто дорога, а целая улица — с магазином, со школой, с клубом. Люди переехали из бараков в квартиры, и в этих квартирах было тепло и светло, и в этом тепле и свете была та жизнь, о которой они мечтали, когда рыли траншею. Фёдор Степанович и Ксения получили комнату на третьем этаже, с окном на восток, и в этом окне каждое утро вставало солнце, и это солнце было не просто светилом, а обещанием, которое сбылось.
Иван Фёдорович рос. Он был мальчик крепкий, с широким лицом матери и с задумчивыми глазами отца. Он любил смотреть на траншеи, которые рыли в других местах, и спрашивать:
— Пап, а зачем ямы?
— Это не ямы, — отвечал Фёдор Степанович. — Это начала дорог.
— А что такое дорога?
— Это то, по чему идут люди. Без дороги человек не дойдёт.
Иван думал над этим, и в его детской голове складывалась картина мира, в которой всё куда-то ведёт, и это ведение невидимо, но необходимо. Он спрашивал:
— А у человека есть дорога?
Фёдор Степанович отвечал:
— Есть. Это любовь.
Иван не понимал, но запоминал, и в его памяти откладывалось это слово — любовь, — и он знал, что это что-то важное, хотя и не знал, что именно. Фёдор Степанович смотрел на сына и думал о том, что он передал ему не только жизнь, но и понимание жизни, и что это понимание — важнее, чем дорога, которую он проложил, потому что дорога разрушится, а понимание останется.
Возвращение домой оказавшееся сюрпризом!