те же руки, привыкшие к работе, — но внутри её было что-то новое, что-то, что было не только её, но и его, и от этого нового у него закружилась голова.
— Беременна, — повторил он, как эхо.
— Беременна, — подтвердила она. — Уже два месяца. Я знала, но не говорила, потому что не была уверена. А теперь уверена.
Фёдор Степанович молчал. Он думал о том, что в мире стало на одного человека больше, и что этот человек — его, и что от него теперь зависит, будет ли этот человек счастлив или нет. Он думал о том, что он не готов, но что готовым быть нельзя, потому что готовность — это остановка, а жизнь — это движение. Он думал о том, что дорога, которую он прокладывает, теперь имеет ещё один смысл — он прокладывает её для своего ребёнка, и от этого дорога становится длиннее, а работа — тяжелее, но в этой тяжести есть радость, которой не было раньше.
— Ты рад? — спросила Ксения, и в голосе её была тревога, как будто она боялась, что он скажет «нет».
— Рад, — сказал он, и это была правда. — Рад, но боюсь.
— И я боюсь, — сказала она. — Но страх — это не то, что должно нас остановить. Страх — это то, что должно нас подгонять.
Она сказала это спокойно, как говорят о деле, которое нужно сделать, и Фёдор Степанович понял, что она права. Он взял её за руку и почувствовал, что рука её немного дрожит, и это дрожание было единственным признаком того, что она волнуется. Он прижал её руку к своей груди, и она почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, но ровно, как бьётся сердце человека, который принял решение и теперь должен его выполнить.
— Мы построим дом, — сказал он. — Не тот, который строят все, а свой. Свой дом, в котором будет наш ребёнок.
— Дом — это долго, — сказала Ксения. — Дом — это годы.
— Годы — это тоже жизнь, — сказал он. — И эти годы будут не пустые, а полные.
Она ничего не ответила. Она просто положила голову ему на плечо, и они сидели так, и в этой сидячей позе была вся их жизнь — прошлая, настоящая и будущая. Фёдор Степанович смотрел на керосинку, которая горела на столе, и думал о том, что огонь — это тоже ребёнок: он рождается из ничего, растёт, а потом гаснет, но перед тем как погаснуть, он даёт свет и тепло. Он думал о том, что его ребёнок будет светить так же — недолго, но ярко, и что это яркое свечение и есть жизнь.
На следующий день Фёдор Степанович пошёл к начальнику участка просить перевод на более лёгкую работу для Ксении. Начальник участка был человек с лицом, как топор, и с душой, как сейф, который открывается только по инструкции. Он выслушал Фёдора Степановича и сказал:
— План есть план. Если я переведу её на лёгкий труд, то кто-то другой должен будет делать её работу, а другого нет. Все люди на счету.
— Она беременна, — сказал Фёдор Степанович.
— Беременна — не болезнь, — сказал начальник. — Беременна — это естественное состояние. Вот когда родит, тогда и поговорим.
Фёдор Степанович вышел от начальника с чувством, которое было похоже на глину: тяжёлое и липкое. Он думал о том, что человек для системы — это не человек, а единица, и что единицу можно заменить, а человека нельзя. Он думал о том, что он
Cекс на пляже