ничего не может сделать, и от этого ему было стыдно, как будто он предал Ксению, хотя на самом деле он не предал её, а просто столкнулся с тем, что сильнее его.
Вечером он рассказал Ксении о разговоре. Она выслушала и сказала:
— Ничего. Я буду работать до последнего. А потом рожу, и мы что-нибудь придумаем.
Она сказала это без горечи, без упрёка, и Фёдор Степанович понял, что она сильнее его, потому что она не борется с системой, а живёт внутри неё, и в этой жизни внутри системы есть своя мудрость, которую он не понимал. Он понял, что сила — это не когда ты ломаешь стену, а когда ты обходишь её, и что обходить — это тоже борьба, только не такая заметная.
Прошло ещё два месяца. Ксения стала больше, и её тело, которое раньше было основательным, теперь стало ещё основательнее, как будто в нём строился не ребёнок, а дом. Она работала в столовой до последнего, и Фёдор Степанович каждый день приходил туда и смотрел, как она разливает щи, и в этих щах было теперь что-то новое — не только жир и лук, но и та забота, которую она вкладывала в еду для других, зная, что скоро будет кормить своего.
Однажды вечером, когда они сидели на койке, Ксения сказала:
— Я хочу, чтобы ты дал мне что-нибудь. Что-нибудь, что будет напоминать о тебе, когда тебя не будет рядом.
— Меня не будет рядом? — не понял Фёдор Степанович.
— Я не знаю, — сказала Ксения. — Жизнь — это траншея. Никогда не знаешь, что на дне.
Фёдор Степанович задумался. У него не было ничего ценного — ни кольца, ни часов, ни даже фотографии. Он был человек, у которого не было прошлого, а было только настоящее, и это настоящее он хотел отдать ей, но настоящее нельзя отдать, потому что оно уходит, как вода в песок. Он подумал и сказал:
— Я дам тебе своё имя. Ты будешь Ксения Фёдоровна, а ребёнок будет носить мою фамилию. Это всё, что у меня есть, но это не мало, потому что имя — это не вещь, а память, а память — это единственное, что остаётся, когда всё остальное уходит.
Ксения посмотрела на него и сказала:
— Это много. Это больше, чем кольцо.
Она сказала это, и в голосе её была та благодарность, которая не требует слов, потому что слова — это только тень благодарности, а сама благодарность — это свет. Фёдор Степанович понял, что он дал ей что-то важное, и что это важное — не имя, а он сам, потому что имя — это он, и он — это имя, и разделить их нельзя.
Ночью Фёдор Степанович не спал. Он лежал и слушал, как дышит Ксения, и в этом дыхании было теперь два дыхания — её и ребёнка, и это второе дыхание было тихое, как дыхание земли, которая ещё не родила, но уже готова. Он думал о том, что он отец, и что это слово — «отец» — тяжёлое, как асфальт, но в этой тяжести есть прочность, которой нет у лёгких слов. Он думал о том, что он должен быть асфальтом для своего ребёнка — не камнем, который можно отбросить, а асфальтом, который держит всё. Он думал о том, что асфальт делается из битума, щебня и песка, и что битум — это его любовь, щебень — это его работа, а песок — это его жизнь, и что всё это нужно смешать, чтобы получилось что-то прочное.
Как я потеряла девственность с любимым*