что траншея готова. Люди стояли на краю и смотрели вниз, и внизу было не вода, а дно — твёрдое, серое, готовое принять основание. Пётр Иванович Захаров стоял с бутылкой в руке и говорил:
— Ну вот, докопались. Теперь будем асфальт класть.
Фёдор Степанович посмотрел на дно траншеи и почувствовал, что это дно — это не просто дно, а начало. Он почувствовал, что его жизнь тоже докопалась до дна, и что теперь нужно класть асфальт, и что асфальт — это не что-то мёртвое, а живое, потому что он держит дорогу, а по дороге пойдёт жизнь. Он подумал о том, что он и есть асфальт, и что Ксения — это форма, в которую его укладывают, и что ребёнок — это дорога, которая будет лежать на этом асфальте. Он подумал о том, что всё это — не метафора, а правда, и что правда — это не то, что говорят, а то, что делают.
Вечером он пришёл к Ксении и сказал:
— Траншея готова. Завтра будем класть асфальт.
— Асфальт — это хорошо, — сказала Ксения. — Асфальт — это начало.
Она сказала это, и в её словах была та уверенность, которая не требует доказательств. Фёдор Степанович посмотрел на неё и понял, что она права: асфальт — это начало, и начало — это всегда хорошо, даже если потом будет трудно. Он взял её за руку и сказал:
— Мы тоже кладём асфальт. Каждый день. И этот асфальт — наша жизнь.
Ксения кивнула и улыбнулась, и улыбка её была не широкая, а узкая, как щель в фанере, через которую проходит свет. И Фёдор Степанович понял, что этого света достаточно, чтобы жить.
Асфальт положили через неделю. Это было событие, которое люди запомнили, потому что асфальт — это не глина, которую можно перекопать, и не вода, которую можно откачать. Асфальт — это навсегда, и когда он застывает, то становится дорогой, а дорога — это то, что остаётся после человека, и в этом оставании есть своя печаль и своя радость. Фёдор Степанович стоял на краю траншеи и смотрел, как льётся чёрная масса, и думал о том, что он тоже льётся — в свою жизнь, в свою любовь, в своего ребёнка, — и что остановиться уже нельзя, потому что если остановиться, то асфальт застынет неправильно, и дорога будет кривая.
Ксения стояла рядом с ним. Живот у неё был большой, и она держала его руками, как держат что-то ценное, что может упасть. Она смотрела на асфальт и думала о том, что внутри неё тоже льётся асфальт — медленно, но неотвратимо, — и что скоро этот асфальт застынет и станет человеком. Она думала о том, что человек — это тоже дорога, по которой идёт душа, и что дорога эта строится не из щебня, а из крови и плоти, и что прочность её не в покрытии, а в любви, которая её держит.
— Как ты? — спросил Фёдор Степанович.
— Тяжело, — ответила Ксения. — Но хорошо.
Она сказала «хорошо», и это слово было точное, потому что в нём было и тяжело, и радостно, и всё вместе. Фёдор Степанович взял её за руку, и они стояли так, и смотрели, как асфальт заполняет траншею, и в этом заполнении была та полнота, которую они чувствовали и в себе.
Через месяц Ксения родила. Это было ночью, в бараке, потому что больницы не было, а был только фельдшер, который пришёл с чемоданчиком и сказал:
— Ну, будем рожать.
Фёдор Степанович стоял за дверью и слушал. Он слышал, как Ксения кричит, и этот
Потеря девственности