Первый телёнок вышел относительно легко. Второй застрял.
— Сильнее, — приказал хозяин. Голос у него дрожал. — Давай. Ты можешь.
Боль была такой, что мир снова стал белым. Ириска ржала, кричала, потом только хрипела. Она чувствовала, как что-то рвётся внутри окончательно. Кровь шла слишком сильно.
Всё. Хватит. Я сделала. Я была хорошей.
Она успела увидеть обоих. Двух тёмных, мокрых, живых. Их положили ей на грудь, и они сразу начали искать соски. Ириска лизнула одного, потом другого. Гуара за перегородкой низко мычал.
— Живые... — прошептала она. — Оба...
Потом стало тихо.
Счастливая Ириска умерла, родив двух телят.
Дон Аурелио ещё долго сидел рядом. Держал её остывающую морду в ладонях. Ничего не говорил. Потом встал, вытер руки и пошёл доить — в последний раз. Молоко ещё шло.
Утром вдоль белого забора в красной земле всё ещё была видна старая колея — неглубокая, в палец.
По ней было видно, куда она ставила ногу.
Где-то — очень далеко, за океаном, в комнате с жёлтыми обоями, в доме за лесом, в манеже под железной крышей, — лежал листок из блокнота.
«Ириска. Если меня нет».
Ниже, по пунктам: овёс на воде, мёд липовый, гречишный не любит. Бёдра ноют к дождю — растирать до колен. Гриву плести туго, слабую не терпит. Боится, когда на крыше гремит жесть. Пульс в покое тридцать восемь, не пугаться. Уколы — не пропускать. Про Вичугу не спрашивать. «Хорошо» говорить чаще, чем хочется.
Листок лежал в паспорте. Паспорт лежал в сейфе. Сейф стоял в доме с белыми стенами, за океаном.
У тети Наташи