Утром Рамон вывел её в паддок. Земля была красная, влажная после ночного дождя. Ириска пошла вдоль забора — шагом, потом рысью. Колено вверх, носок вниз, спина прогнута. Живот покачивался. Молоко тяжело тянуло грудь.
К полудню вдоль белого забора в красной земле появилась колея — неглубокая, в палец.
Пусть, думала она. По ней видно, куда ставишь ногу.
Глава 9.
Гуара привезли в феврале, ночью, в закрытом фургоне.
Ириска узнала об этом раньше, чем увидела: запах вошёл в конюшню через вентиляцию, пробился сквозь опилки, сквозь сено и собственный запах. Густой, мускусный, тёмный. Он не был похож ни на жеребцов, ни на кобыл, ни на телят, ни на людей. Он был из другого мира, где тела больше и старше.
Ноздри раздулись сами. Между ног стало горячо и мокро.
Ириска стояла в деннике, колени заперты, и не понимала, что с ней. Тело отвечало раньше, чем она успевала подумать. Оно тянулось к этому запаху, как тянулось когда-то к пихте, к дёгтю, к яблоку, срезанному одной лентой. Только теперь тянуло не к заботе. Тянуло глубже — туда, где кончались слова и начиналось что-то, чему она не знала имени.
Утром Рамон, чистя её, сказал:
— Не подходи к загону. Он бьёт. Двоих уже покалечил.
Ириска кивнула — привычно, как кивала на «рысью», — и весь день простояла в паддоке, глядя в сторону загона. Туннель не показывал высоких стен. Только красная земля, белый забор, а за ним — тень. Огромная, чёрная, неподвижная. Иногда тень двигалась, и тогда по земле шёл звук: тяжёлый, низкий, как будто ворочали камень.
К вечеру она подошла к забору.
Он стоял в дальнем углу — почти чёрный, с тяжёлой головой, короткими рогами и шеей, толще, чем у любого жеребца. Дышал медленно. Смотрел на неё.
Ириска смотрела в туннель, и туннель показывал только его.
Внутренний голос — тот, который молчал с весны, — сказал тихо, почти без интонации:
Это не жеребец. Это другое. Это...
Она не дослушала. Она уже знала, что это.
Она пришла к дону Аурелио сама.
Он сидел под навесом с калебасой, в плетёном кресле, и смотрел, как солнце уходит за белые стены. Ириска встала перед ним — так, как учили: спина прямая, подбородок вверх, руки за спиной, левое запястье в правой ладони. Губы, которые теперь были другие, мягче и полнее, с трудом складывали слова.
— Ириска хочет... этого, — сказала она. — Гуара.
Он долго смотрел на неё поверх трубочки. Потом отставил калебасу.
— Ты понимаешь, что он может тебя убить?
— Понимает.
— И всё равно?
Она фыркнула — коротко, почти как раньше, когда говорила «да».
Дон Аурелио усмехнулся. Впервые по-настоящему.
— Хорошо.
Он встал и пошёл к дому. Ириска осталась стоять под навесом. Внутри у неё всё сжалось и горело одновременно. Она не знала, чего боится больше: того, что будет, или того, что не будет.
На зрелище съехались все окрестные доны.
Ставили деньги прямо на террасе — мятые купюры, монеты, чьи-то часы. Ириска стояла во дворе, в полдень, на красной земле, и солнце било в белые стены так, что туннель стал белым. Её зафиксировали не в станке — слишком тесно, — а на открытой площадке, ремнями к толстым столбам. Задние ноги развели широко. Грудь тяжело свисала, молоко капало само, и мухи садились на соски.
Она смотрела вперёд. В туннеле были столб, верёвка, красная земля. Больше ничего. Голоса гостей были звуком без слов. Смех. Звон стекла. Чей-то кашель.
Потом туннель заполнился.
Гуара вели двое конюхов. Он шёл тяжело, низко мыча, и земля под ним вздрагивала. Запах ударил в ноздри — густой, дикий, чужой, — и у Ириски потемнело в
Школьные годы чудесные...