После каждого раза она лежала рядом с ним на саломе. Лизала его шею. Чувствовала, как внутри всё ещё пульсирует. Он дышал тяжело, и от его дыхания шевелилась земля.
Она не знала, кто она. Она знала только, что здесь, в пыли, рядом с ним, ей спокойно.
К всеобщему удивлению, она забеременела.
Естественным путём. От этого огромного, страшного, дикого животного.
Ветеринар долго смотрел на экран аппарата. Потом повернулся к дону Аурелио.
— Плод есть. Крупный. Рога уже намечаются.
Дон Аурелио молчал долго. Потом только кивнул:
— Хорошо.
Ириска смотрела в туннель, где на экране двигалось что-то плотное, тёмное, с двумя бугорками на месте будущих рогов. Внутри неё. Её ребёнок. Его ребёнок.
Я ношу его. Я ношу его ребёнка. Я самка. Это правильно.
Она не знала, её ли это мысль или уже не её.
Вынашивать было тяжело.
Живот рос не вперёд, а во все стороны, тяжёлый, горячий. К седьмому месяцу она уже не могла бегать. К восьмому — еле ходила. Хозяин стал ей толстый слой соломы рядом с загоном гуара. Она лежала и слушала, как он дышит. Иногда он подходил к забору и нюхал её через щели. Она лизала его морду в ответ.
— Шланг, — приказывал хозяин каждое утро. — Сегодня мясо. Кровь. Ей нужно больше.
Шланг шёл в пищевод, мимо вкуса, мимо рта. Смеси были тёплые, густые, иногда с кровью. Тело принимало всё. Живот раздувался. Кожа натянулась, синие вены проступили даже под редкой шерстью.
Она родила здорового телёнка-бычка.
Стоя. С криком, который слышали на соседних фермах.
— Дави, — говорил дон Аурелио у её головы, держа недоуздок. — Когда скажу. Не раньше.
Бычок вышел тёмным, мокрым, с короткими рожками. Его положили ей на опилки, и он сразу потянулся к груди. Ириска держала его и плакала — впервые за годы настоящими, человеческими слезами, которые линзы не могли удержать.
— Живой, — сказал хозяин. — Оба живые.
Так началась её счастливая жизнь.
Она возила хозяина — шагом, рысью, когда позволял живот. Он доил её утром и вечером, сидя на той же низкой скамейке. Иногда говорил:
— Много сегодня. Хорошая.
Она любила своего «мужа» — огромного чёрного гуара, который теперь жил в соседнем деннике. По ночам она стояла у перегородки и слушала его дыхание.
Он здесь. Он мой. Я его. Больше ничего не нужно.
Иногда он покрывал её просто так, без зрителей, без ставок. Просто потому что она подходила и раздвигала ноги. Боль была привычной. Удовольствие — глубоким и тихим. Она не знала, где кончается она и начинается он.
Годы летели.
Она родила ещё двоих. Потом ещё. Каждый раз тело растягивалось чуть сильнее, швы бледнели, бёдра становились шире. Дон Аурелио седел, но всё так же доил её сам и всё так же говорил «хорошая», когда она привозила его с поля.
Внутренний голос больше не пытался ничего сказать. Иногда, ночью, она слышала что-то — тонкое, далёкое, как радио у соседей. Оно говорило про имя. Про Вичугу. Про слово, которое лежит там, где лежат адреса. Она не разбирала. Сено хрустело. Вентилятор гудел. Гуара дышал за перегородкой.
Очередная беременность протекала бурно. Уже на третьем месяце она поняла — двойня. Живот рос слишком быстро, слишком тяжело. К шестому она почти не вставала. К девятому даже её изменённое, расширенное многими родами тело перестало выдерживать собственный вес.
Ириска проводила все дни на соломе рядом с гуара. Он лежал с другой стороны перегородки, и она чувствовала тепло его бока.
Я старая. Для того, чем я стала, — старая. Сердце бьётся медленнее. Живот слишком тяжёлый. Я не выдержу.
Мишель (продолжение)