После того вечера, когда Женька впервые поцеловал маме ноги, что-то в доме изменилось. Он сам не мог объяснить, что именно, но чувствовал: теперь всё будет по-другому. И ему это нравилось.
На следующий день он пришёл из школы раньше матери. Быстро сделал уроки, потом убрал в квартире — пропылесосил, вытер пыль, помыл полы. Потом сел на диван и стал ждать. Он смотрел на часы. Мать возвращалась с работы обычно в половине седьмого. Он ждал. В половине седьмого щёлкнул замок. Женька встал и вышел в коридор. Мать вошла — усталая, с сумками, с красными от холода руками. Увидев сына, она удивилась.
— Ты чего не в комнате?
Он молча опустился на колени. Прямо в коридоре, перед ней. Мать замерла.
— Женька?..
— Дай я тебе помогу, — сказал он тихо.
Он снял с неё сапоги — осторожно, по одному. Потом взял её ступню в руки. Ноги были холодные, уставшие. Он поднял одну и прикоснулся губами к пальцам. Мать вздрогнула.
— Женька... не надо...
— Надо, мам. — Он поцеловал второй раз. — Ванда сказала: я должен служить тебе. Во всём.
— Ванда... — Мать покачала головой. — Что ж это за девочка такая?
— Хорошая. Она тебе понравится.
— Мне уже не нравится, что ты стоишь на коленях в коридоре.
— Привыкнешь.
Она хотела что-то сказать, но не сказала. Только вздохнула. Женька помог ей раздеться, повесил пальто, отнёс сумки на кухню. Потом вернулся.
— Мам, иди в комнату. Я тебе ноги помою.
— Что?
— Ноги. В тазу. Ты же устала.
— Женька, я сама...
— Нет. — Он сказал это твёрдо, как никогда раньше. — Я сделаю. Пожалуйста. Мне это... мне это в радость.
Мать смотрела на него. Потом махнула рукой.
— Ладно. Делай что хочешь.
Он принёс таз, налил тёплой воды, добавил немного мыла. Поставил таз у дивана. Мать села, вытянула ноги. Женька опустился на колени перед тазом. Взял одну ступню, опустил в воду. Потом вторую. Он мыл её ноги долго — намыливал каждую ступню, каждый пальчик, тёр мочалкой пятки, подошвы, подъём. Он просто мыл. Мягко, старательно, с какой-то почтительной нежностью.
Мать смотрела на него сверху. В её глазах было что-то сложное — смущение, благодарность, тревога. Она не понимала, что происходит. Но в глубине души — где-то очень глубоко — ей было приятно. Приятно, что сын заботится. Приятно, что он готов на всё ради неё. Приятно, что он смотрит на неё снизу вверх — так, как когда-то смотрел отец. Может быть, даже с большей нежностью.
Когда ноги были вымыты, Женька взял полотенце. Вытер каждую ступню — досуха, тщательно, не пропуская ни пальчика. Потом — по одному — поцеловал. Каждый палец. Медленно. Покорно. Мать закрыла глаза.
— Женька... — прошептала она.
— М?
— Никогда никому не рассказывай, что ты это делаешь.
— Не расскажу.
— Даже Ванде.
— Ванда знает. Она и велела.
Мать открыла глаза. Посмотрела на него.
— Она знает?
— Знает. И одобряет.
— Господи... — Мать покачала головой. — Что ж это за девочка такая...
— Королева, — сказал Женька. — Я же говорил.
Он вылил воду, убрал таз. Потом вернулся, сел на пол у дивана — у её ног. Мать смотрела на него.
— Ты почему на пол сел?
— Так правильно.
— Женька...
— Мам, не спорь. Мне так хорошо.
Она вздохнула. Потом сказала:
— Ладно. Раз тебе хорошо... — Она помолчала. — Тогда сделай ещё кое-что.
— Что?
— Посуду помой. И пол на кухне. Я сегодня не успела.
Он встал. Поклонился — чуть-чуть, незаметно. И пошёл на кухню. Мать осталась сидеть на диване. Смотрела ему вслед. И думала: что это? Счастье? Или что-то другое? Она не
Нескучная осень (3 часть)