на колени. И говоришь: «Лена, я хочу быть твоим рыцарем. Твоим слугой. Твоим рабом. Разреши мне служить тебе». И если она согласится — ты целуешь ей ногу. И всё. Ты её.
— И всё?
— И всё.
Мишка молчал. Потом сказал:
— А если она засмеётся?
— Засмеётся — значит, не судьба. Но она не засмеётся. Она ждёт. Я знаю. Ванда говорила.
Мишка вздохнул. Потом встал.
— Ладно. Попробую.
На следующий день после уроков Мишка подошёл к Лене. Она стояла у окна с Вандой — обе красивые, обе спокойные, обе королевы. Мишка остановился в двух шагах. Потом — медленно — опустился на колени. Прямо в коридоре, при всех.
— Лена, — сказал он. Голос дрогнул. — Я хочу быть твоим рыцарем. Твоим слугой. Твоим рабом. Разреши мне служить тебе.
В коридоре стало тихо. Все смотрели. Лена посмотрела на Ванду. Ванда чуть кивнула.
— Хорошо, — сказала Лена. — Ногу поцелуй.
Мишка наклонился. Поцеловал её ногу — быстро, неумело. Потом выпрямился. Лена улыбнулась.
— Молодец. Теперь ты мой. Не подведи.
Так у каждой из них появился свой рыцарь. У Ванды — Женька. У Лены — Мишка. И они служили им верно. Носили сумки. Подавали куртки. Стояли на коленях. Целовали руки. Целовали ноги. Делали всё, что скажут.
А в мае, когда море прогрелось и на набережной стало людно, Ванда сказала:
— В субботу пойдём на пляж. Все вместе. Я, Лена, Женька, Мишка. Устроим... ритуал.
— Какой? — спросила Лена.
— Покажем всем, кто здесь королевы.
В субботу они пришли на пляж. Солнце, море, песок. Ванда и Лена расстелили покрывало. Сели. Женька и Мишка стояли рядом.
— Садитесь, — сказала Ванда.
Они сели — на песок, у их ног.
— А теперь, — сказала Ванда, — покажите всем, кто вы.
Женька и Мишка переглянулись. Потом — одновременно — опустились на колени. Перед девушками. На песке. При всех. На пляже было полно народу — мамы с детьми, старики, молодёжь. Кто-то обернулся. Кто-то засмеялся. Кто-то достал телефон.
Женька наклонился и поцеловал правую ногу Ванды. Потом левую. Медленно. Почтительно. Мишка — неумело, но старательно — поцеловал ноги Лены. Сначала одну. Потом другую.
— Хорошо, — сказала Ванда. — А теперь — ещё раз. И скажите, кто мы для вас.
— Вы — наши королевы, — сказал Женька.
— Вы — наши госпожи, — сказал Мишка.
— И кто вы для нас?
— Ваши рыцари.
— Ваши рабы.
— Навсегда.
Они поцеловали ноги снова. Долго. Медленно. Смотря снизу вверх. Ванда и Лена смотрели на них сверху. Улыбались. Ветер трепал их волосы. Море шумело. Чайки кричали. И Женька чувствовал: вот оно. Счастье. Настоящее. На глазах у всех. И это правильно. Так и должно быть.
***
К концу мая Лена всё чаще жаловалась Ванде:
— Он какой-то... не такой. Мишка. Слушается, да. Носит сумку, целует ноги. Но нет в нём этой... — она поискала слово, — покорности. Настоящей. Женька — он как будто весь твой. А Мишка — как будто играет. Будто ждёт, когда это кончится.
Ванда кивала. Она видела то же самое. Мишка старался, но в нём не было той глубины, той выучки, той внутренней надломленности, которая делает раба рабом. Его нужно было сломать. По-настоящему. Как когда-то сломали Женьку.
— Его надо высечь, — сказала она однажды.
Лена округлила глаза.
— Высечь? Как Женьку?
— Да. Сто розог. Может, меньше. Но больно. Очень больно. Чтобы запомнил навсегда.
— Но за что? Он же слушается. Он не сделал ничего плохого.
— Найдём повод, — сказала Ванда. — Повод всегда найдётся.
Она позвала Женьку. Он пришёл, встал на колени у её ног — как всегда.
Продавец Марина.