Воскресенье началось не с кофе — с глухой, свинцовой тишины, которая, казалось, впиталась в стены за ночь. Андрей открыл глаза и сразу понял: что-то не так. Не в комнате, не в запахе пыли, прибитой дождём, а в самом воздухе, которым они дышали уже двадцать два года. Воздух стал гуще, тяжелее, будто в нём растворилась их общая тайна, осевшая на языке металлическим привкусом.
Марина спала рядом, но сон её был рваный. Она хмурилась, веки подрагивали, а пальцы вцепились в край одеяла так, что побелели ногти, словно она не спала, а цеплялась за последнюю соломинку прежней жизни. Андрей полежал ещё минут пять, глядя в потолок, на трещинку у люстры, которая появилась после новоселья, и думал, что эта трещинка теперь навсегда останется в его памяти как символ того, что всё разваливается. Потом тихо, чтобы не скрипнуть, выбрался из-под одеяла, натянул старый халат с катышками на рукавах и босыми ногами прошлёпал в гостиную.
Шторы висели плотные, как театральный занавес. Вчера Марина задёрнула их одним резким движением, будто ставила точку. Но точка не поставилась — она размазалась, превратилась в многоточие, которое теперь пульсировало в висках. Андрей подошёл к окну, помедлил, как перед прыжком в холодную воду, и одним пальцем отвёл край тяжёлой ткани. Дом напротив стоял на месте, серый, монолитный, равнодушный к их панике. Окна четырнадцатой квартиры были темны. Телескопа с такого расстояния не разглядеть, но он знал: эта сволочь там. И камера, примотанная к окуляру, тоже там. И, возможно, прямо сейчас она записывает, как он, дурак, таращится в чужое окно с видом побитой собаки.
Он отпустил штору, и она с тихим шорохом встала на место. Внутри всё кипело — не яростно, а как вода в кастрюле, которую забыли выключить: булькает, пенится, но не выплёскивается. Страх, стыд, злость и какая-то мерзкая, липкая тень возбуждения, которую он гнал от себя с самого пробуждения. Надо поговорить с Мариной. Но как начать? С «доброе утро, дорогая, нас, кажется, снимают в порно»? Херовое начало.
Марина выползла из спальни через полчаса. Осунувшаяся, бледная, с тёмными кругами под глазами, в мятой футболке, которая когда-то была его, а теперь висела на ней мешком. Прошла на кухню, не глядя на него, включила кофемашину, которая затарахтела, как отбойный молоток, и замерла, уставившись в стену. Андрей заметил, что у неё дрожат пальцы, когда она доставала чашки из шкафа — старые, с отбитыми краешками, которые они всё собирались выбросить.
— Я всю ночь не спала, — сказала она, не оборачиваясь, и голос её был сиплый, как после простуды. — Вернее, спала урывками, но в голове каша. Снилась какая-то херня: будто я стою голая посреди Красной площади, а вокруг все с телефонами. И все снимают.
— У меня тоже так себе ночка была, — признался Андрей, опускаясь на табурет. Он машинально взял с тарелки сушку, но есть не стал, только повертел в пальцах, кроша её на стол.
Марина разлила кофе, не спрашивая, кто какой хочет, — чёрный, без сахара, как в самые херовые дни. Села напротив, обхватила чашку обеими руками, будто грелась, хотя на кухне было душно. Впервые за утро подняла на него глаза — покрасневшие, с лопнувшими сосудами.
— Андрей, что нам делать? Я серьёзно. У них могут быть записи. Наши записи. То, как мы... как мы трахались на этом ебаном диване, думая, что нас никто не видит. Как я... — она запнулась, судорожно вздохнула, но через силу выдавила: — Как я дрочила, глядя на них. Если это всплывёт...
Кабинет сексопатолога