спросил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало мелкой дрожью, как у наркомана перед дозой.
— Как угодно! — Марина сорвалась почти на визг, чашка звякнула о блюдце. — Интернет! Порносайты! Эти уроды могут выложить нас куда угодно — на ютуб, в телеграм, на порнхаб, блядь! Или шантаж: «Уважаемые Вороновы, у нас есть пикантное видео с вашим участием. Готовы обсудить условия его нераспространения». Представляешь? Ты открываешь почту, а там...
— Марина, успокойся, — попытался он, но сам не верил в свои слова.
— Как я могу успокоиться?! — она вскочила, табурет отлетел к стене, и заходила по кухне, как зверь в клетке, сжимая и разжимая кулаки. — Ты представляешь, что будет, если это увидят мои коллеги? Девчонки из салона? Твои партнёры? Соседи? Моя мама, в конце концов?! Мама! Она же от инфаркта свалится, если узнает, что её дочь...
— Твоя мама не сидит на порносайтах, — попытался пошутить Андрей, но улыбка вышла жалкая, кривая, как у треснувшего зеркала.
— Это не смешно, — отрезала Марина, резко остановившись. — Вообще не смешно, Андрей. Это пиздец. Полный, окончательный пиздец. Мы в говне, и я не знаю, как из него выбраться.
Она была права — это не было смешно. Андрей и сам не смеялся. Но вместо паники, которая захлёстывала Марину, внутри у него расползалась холодная, вязкая пустота, как будто кто-то вынул внутренности и оставил только оболочку. Он смотрел на её мечущуюся фигуру, на дрожащие пальцы, на то, как она нервно поправляет волосы, и ловил себя на мысли, что не чувствует ничего определённого. Страх был, но где-то на периферии, приглушённый, как шум машин за окном. Стыд был, но и он казался чужим, заимствованным. А в самой глубине, под слоем пустоты, шевелилось что-то тёмное, чему он не хотел давать имя.
— Послушай, — сказал он, и голос прозвучал глухо, как из бочки. — Давай на минуту допустим, что шантажа не будет.
— Почему это? — Марина остановилась, уперев руки в бока, и уставилась на него с таким видом, будто он предложил ей выйти на улицу голой.
— Потому что они такие же участники этой игры, как и мы. Они, блядь, месяцами трахались при свете, не задёргивая штор. Они знали, что на них смотрят. Им это нравилось. Если они попытаются нас шантажировать, мы можем ответить. У нас тоже есть наблюдения. Мы можем сказать: «Ребята, у нас есть записи ваших оргий. Давайте жить дружно, или я выложу ваши грёбаные спектакли в сеть».
Марина хмыкнула, но тут же её лицо снова стало злым.
— У нас нет записей, Андрей. У нас есть только воспоминания, да и те с каждым днём становятся всё более... туманными. — Она подошла к столу, схватила сушку, разломила её пополам, но есть не стала — просто раскрошила на клеёнку. — А у них — телескоп с камерой. Телескоп! Это не бинокль за три копейки. Это профессиональная аппаратура, которая, сука, снимает каждую нашу морщину, каждый прыщ на заднице.
— Мы не знаем наверняка, записывает ли камера, — повторил Андрей, но сам понимал, что звучит неубедительно, как ребёнок, который твердит «а может, пронесёт».
— Конечно, записывает! — Марина всплеснула руками так, что чашка на столе подпрыгнула. — Зачем ещё крепить камеру к телескопу? Чтобы смотреть в реальном времени? Можно смотреть глазами! Камера нужна именно для записи, чтобы потом пересматривать, ставить на паузу, дрочить в темноте на наши потуги быть страстными...
— Марина! — он повысил голос, но тут же осёкся: её губы задрожали, а в глазах блеснули слёзы. Не
Страсть не имеет вектора