от жалости к себе — от бессилия. Она была загнана в угол, и любое его слово только усугубляло.
— Хорошо, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. — Допустим, у них есть записи. Что мы реально можем сделать? Пойти к ним, потребовать удалить?
— Да! Именно! — Марина снова сорвалась с места, заметалась между плитой и холодильником. — Собрать яйца в кулак, подняться на второй этаж и сказать: «Отдавайте видео, иначе мы вызовем полицию».
— И что мы скажем полиции? — Андрей горько усмехнулся. — «Наши соседи подглядывали за нами в телескоп, пока мы подглядывали за ними в бинокль»? Это же бред, Марин. Это как жаловаться на соседа, который увидел тебя голым, потому что ты сам стоял у окна без одежды.
— Мы не стояли у окна без одежды! — взвилась она. — Мы были в своей квартире, это наша частная жизнь! Мы не выходили на улицу голыми! Мы... мы просто не ожидали, что кто-то будет снимать нас через эту ебаную оптику!
— С незадернутыми шторами, — тихо напомнил он. — С включённым светом. Занимаясь сексом в гостиной, зная, что окна напротив обитаемы. Мы сами себе подложили эту свинью, Марин. Каждый из нас. Мы оба знали, что нас видно, — и продолжали. Более того, нам это нравилось. Тебе нравилось, что они смотрят. Мне, если честно, тоже. Так что давай не будем строить из себя жертв.
Он замолчал, сам удивлённый своей откровенностью. Марина замерла у окна, прижав ладонь к груди. В кухне повисла тишина, плотная, как войлок. Где-то наверху соседи включили телевизор, и сквозь стену глухо забормотал голос ведущего — обычный воскресный шум, от которого теперь всё внутри переворачивалось. Потому что их жизнь больше не была обычной. Она треснула, как яичная скорлупа, и наружу поползло то, что они так старательно прятали все эти годы.
Марина замолчала. Плечи её опустились, и она вдруг стала совсем маленькой, беззащитной, как девчонка, которую отчитали у доски. Андрей встал, подошёл сзади и обнял её, уткнувшись носом в макушку, где пахло вчерашним шампунем и ещё чем-то тревожным, неуловимым. Она не ответила на объятие — так и стояла, как неживая, только часто дышала, будто после долгого бега.
— Я сама виновата, — выговорила она глухо, почти шёпотом. — Это я сказала, что не буду вешать шторы. Я купила этот сраный бинокль. Я же, как дура, стояла у окна и... — она всхлипнула, сжала его ладонь, лежавшую на её плече, но тут же отпустила. — Я втянула нас в это.
— Ты ни в чём не виновата, — он гладил её по спутанным волосам, ощущая, как под пальцами мелко дрожит кожа. — Мы оба втянулись. Вместе, как всегда. Ты же знаешь, у нас все заёбы — общие.
— Нет, — она резко отстранилась, встала, повернулась к нему лицом, и глаза её горели. — Ты был против. С самого начала говорил, что это странно, что так нельзя. А я... я как проклятая. Каждый вечер, Андрей. Бинокль. Эти сцены, эти тела. Мне было мало, понимаешь? Мне хотелось ещё. Я не могла остановиться.
— Я тоже не мог остановиться, — признался он, и это была правда. — Смотрел вместе с тобой. Возбуждался. Иногда до трясучки. Так что хороши оба, не выгораживай меня.
Она подняла заплаканные глаза, и в них блеснуло что-то больное, почти ненавистное.
— Но ты хотя бы не дрочил перед окном.
Повисла пауза — тяжёлая, как мокрое одеяло. Андрей почувствовал, как к лицу прилила кровь, и ничего не мог с этим поделать.
Ульяна