Я стоял посреди комнаты, глядя на прикрытую холстиной статую, когда в дверном проеме показалась Наташа. Она не ушла далеко — судя по всему, ждала в коридоре, пока гостья покинет дом. Жена прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди, и внимательно, с тем самым неизменным женским прищуром посмотрела на меня. На ее лице не было ни тени гнева или ревности — лишь спокойное, зрелое любопытство человека, наблюдающего за развязкой долгой пьесы.
— Ну что, Пигмалион? — тихо произнесла она, чуть улыбнувшись уголками губ. — Галатея ожила, спустилась с постамента и даже оценила твою щедрость с размерами?
— Наташ... — устало выдохнул я, проводя ладонью по лицу. — Всё совсем не так, как тебе могло показаться. Никакого романа, никаких тайных замыслов. Она просто зашла на минутку, потому что была поблизости.
— Да я же вижу, что не роман, дурочка бы не ревновала, а умная... — она вздохнула, сделала шаг в комнату и подошла вплотную к деревянному изваянию. Протянув руку, она осторожно коснулась грубой ткани холстины, но сдергивать ее не стала.
— Знаешь, когда я шла сюда, я думала, что буду злиться. Или чувствовать себя глупо из-за того, что мой муж ночами вырезает из редкого дерева чужую молодость. А сейчас... посмотрела на нее живую, посмотрела на твою деревянную, и знаешь что поняла?
Она замолчала, переводя взгляд с меня на статую и обратно.
— Что? — тихо спросил я.
— Ты ведь любил не ее, Алик. И даже не образ из телевизора. Ты любил то время, когда все мы были другими. Когда воздух казался чище, горизонты шире, а жизнь — бесконечной. Ты вырезал не Вику. Ты вырезал свою собственную тоску по ушедшей юности. Просто в качестве модели выбрал то, что ярче всего застряло в памяти.
Ее слова ударили точно в цель — мягко, безболезненно, но с абсолютной, разоружающей правдой. Я подошел к ней и обнял за плечи. Наташа прижалась щекой к моей груди, и мы долго стояли так в полумраке мастерской, слушая, как за окном барабанит ровный осенний дождь.
В тот вечер мы не стали возвращаться домой сразу. Мы открыли бутылку недорогого вина, которую я обычно держал в шкафу для редких перекуров, нашли пару старых пластинок и просидели на верстаке до полуночи, вспоминая то время, когда мы только познакомились — задолго до всяких сцен, поп-групп и несбыточных фантазий. А потом была романтика:
Когда хмель от вина добрался до распаленного фантазиями мозга, я обнял жену за талию. И её одежда полетела на засыпанный древесной стружкой пол. И я ласкал её положив её стройные ноги на свои плечи и вкус её тела сейчас для меня был лучшим лакомством. И её тело впервые за долгие недели принимало моё тело с безотчетной страстью и одаривало жарким влажным трепетом от которого по моему телу расходились волнами дикая нечеловеческая страсть. Мы занимались любовью среди гор стружки, молотков и киянок стамесок и резцов и Наташа дарила мне счастье своими губами и руками и всем телом. Несколько часов мы изводили друг друга на жестком полу мечась по жесткой подстилке. Тело Наташки звенело в моих руках а когда в оргазме мой взгляд падал на точеное лицо «Моей прелести» всё моё тело взрывалось диким жаром и мне казалось что сейчас Наташа выпьет из меня всю мою жизнь. А когда я выдохся весь потный и со сбившимся дыханием я держал Наташу за бедра вдалбливая в её тело своё тело словно стараясь спаять эти два живых аватара наших душ.
Невероятные приключения транси по имени Мари. Глава 1