Айгуль поднялась с кушетки на ватных ногах, натянула трусы, леггинсы, майку, всё липло к влажной коже, — и вышла из массажного кабинета, не глядя ни на Ларису, ни на Татьяну. Дверь закрылась за ней мягко, почти беззвучно, и в коридоре стало тихо, только где-то гудела вентиляция.
Она шла к выходу через зал, мимо тренажёров, мимо зеркал, в которых её отражение казалось чужим, растрёпанным, с тёмными пятнами румянца на скулах. У ресепшена горел свет, и за стойкой стояла та самая женщина лет сорока с короткой стрижкой, а рядом с ней, облокотившись на стойку, — тренерша из групповых, которую Айгуль видела утром в расписании, высокая, с выгоревшими до белизны волосами и татуировкой на предплечье.
Айгуль замедлила шаг, сама не зная почему. Может, потому что не хотела, чтобы её видели такой, с припухшими губами, с мокрыми прядями у висков. Она опустила голову, сделала вид, что поправляет лямку сумки, и пошла вдоль стены к двери.
— Это кто сейчас вышла? — спросила тренерша шпотом.
— Айгуль, — ответила администраторша. — Новая тренерша, с этой недели.
— А-а, та самая, — протянула тренерша. — На которую Лариска запала?
Администраторша хмыкнула.
— Кажется, да. Ты бы видела, как она на неё смотрит.
— Понятно, — тренерша хохотнула негромко. — А что, девочка и правда ничего. Жопа, огонь.
— Ага, и сиськи. Лариска, по-моему, уже всё там попробовала.
— Думаешь, прямо всё?
— А ты её видела после массажа? — администраторша понизила голос, но Айгуль всё равно слышала каждое слово, потому что зал был пустой и звук летел по нему, как по трубе. — Она оттуда выходит, вся красная, ноги заплетаются. По-моему, там не только массаж был.
— Да и растрёпанная вся как-будто ее час не массажировали, а "пороли", — сказала тренерша, и они обе засмеялись, негромко, пошло, с каким-то знанием дела.
Айгуль прошла мимо, не поднимая глаз, толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу. Осенний воздух ударил в лицо, пахло мокрым асфальтом и бензином. Она шла к метро и повторяла про себя: они просто болтают, они ничего не знают, это всё глупости, это ничего не значит.
Но слова «Лариска запала» застряли где-то под рёбрами, и, сколько она ни уговаривала себя, что это просто сплетни, что у них там на ресепшене от скуки языки чешутся, - внутри всё равно что-то саднило. Не от обиды. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя.
Дома она долго стояла под душем, смывая с себя чужой запах, чужое прикосновение, но, когда легла в кровать, тело всё ещё помнило. Пальцы Ларисы. Голос. «Моя хорошая». Айгуль зажмурилась, перевернулась на бок, попыталась уснуть, но сон не шёл.
Она не заметила, как её собственная рука скользнула вниз, под резинку трусов. Сначала это было почти бессознательно, просто унять ноющую тяжесть, просто дышать ровнее. Она гладила себя медленно, с закрытыми глазами, и перед глазами плыли обрывки дня: зеркало, кушетка, белый костюм Ларисы, её спокойное лицо.
А потом, неожиданно, как удар под дых, перед ней вспыхнула картинка: Лариса без белого костюма, без всего, с раздвинутыми ногами, и её киска, светлая, аккуратная, влажная. Айгуль дёрнулась, отдёрнула руку, села на кровати. Сердце колотилось.
— Нет, — прошептала она в темноту. — Нет, нет, нет.
Она легла снова, прижала ладони к лицу, но картинка не уходила. Наоборот, становилась ярче, подробнее. Запах. Вкус. Айгуль застонала сквозь зубы и снова опустила руку вниз, уже решительно, уже не сопротивляясь. Она ласкала себя быстро, жёстко, и в голове была только одна мысль, о том, как её язык касается Ларисы там, между ног, как
Cекс на пляже