Мишка мамку любил. И хотя был настоящим балбесом, прогуливал занятия, тайком покуривал, дрался с пацанами, дерзил учительнице и девчонкам, хулиганил, мамку Мишка слушался. Анна Михайловна, а по-деревенски Нюрка воспитывала сына одна. Ребенка ей заделал один из шабашников много лет назад приехавший в село строить коровник. Шабашка закончилась, а ребёночек остался.
— Любовь у нас с ним была, - иногда говорила Нюрка. – Такая любовь...
Плод этой любви, не вытравленный матерью, чтобы избежать пересудов на деревне рос чертополохом. Конечно, замуж девку с дитём никто не взял. И тянула Нюрка сына одна. Хата ей досталась от родителей, рано сошедших в могилу, вот и «пахала» Аннушка в колхозе и по хозяйству. Корова, пара поросят, куры, гуси, огород. Без подсобного хозяйства не проживёшь.
Мишка, когда подрос матери, конечно, помогал. Старался изо всех сил.
Мамку любил. Одна она у него. Любил и почитал, как на деревне заведено.
А еще на деревне заведено мальчишек, пацанов держать в строгости. Чтоб людьми выросли, мужиками. А что для этого надо? Правильно! Хороший прут.
Секла Нюрка Мишку регулярно. По субботам как положено для порядка, и, конечно, за малейшую провинность. А бедокурил Мишка регулярно, не для того, что б мамку огорчить, а просто от избытка пацанской энергии.
— Ну, вот зачем ты дымовуху в школьный туалет бросил? – спрашивала Нюрка у стоящего на коленях Мишки.
Нюрка всегда ставила Мишку колени, когда он был в чем-либо виноват и она его отчитывала. Чтоб понимал, чтоб чувствовал свою вину. Мишка и понимал, но удержаться не мог и в следующий раз опять что-то вытворял.
— Ладно, неси розги. Опять пороть буду, раз ты слов не понимаешь... - вздыхала Нюрка, сетуя на свою долю пороть сына вместо отсутствующего в семье отца.
Мишке было горько от того, что он опять огорчил любимую мать. И поэтому с охотой нес матери розги, пусть выпорет, но простит.
Порола Нюрка строго. Попу сына не жалела. Думала, чем сильнее выпорет, тем больше для Мишки пользы. Не свернёт на кривую дорожку, не вырастет каким-то бандитом. Научится терпеть и подчиняться.
Нюрка секла и приговаривала:
— Не бедокурь! Дымовух больше не жги! Учительницу Марью Васильевну слушайся! Девочек не обижай! Уроки хорошо делай!
После каждого наставления следовал удар розгой. Прут впивался в голые Мишкины ягодицы и причинял почти невыносимую боль мальчишке. Мишка вздрагивал, ойкал, и умолял маму пощадить его. Хотя сам понимал, что умолять в этот момент бесполезно. Мамка пока не выпорет не простит. Это был просто такой привычный ритуал, она сечёт, он умоляет. Более того, если бы мать вдруг сжалилась и прекратила порку Мишка сам бы попросил её продолжить. Не смотря на боль Мишке странным образом нравилось быть поротым, нравилось лежать на лавке под строгими мамиными розгами, его возбуждало собственное униженное положение, это на улице он был вожак и бедокур, а тут ему хотелось быть покорным. Мишка лежал, вздрагивал от каждого удара и думал:
— Так тебе и надо Мишка. Секут тебя, как холопа и правильно. Ты и есть мамкин холоп. Секи, секи мамка да построже. Так мне и надо!
После порки Мишка, всхлипывая, сползал с лавки. Штаны он натягивал не сразу — сначала кланялся матери в ноги, касаясь лбом прохладных половиц.
— Прости меня, мамка. Спасибо, что выпорола. Я больше не буду.
— Ладно, — устало отвечала Нюрка, убирая розги обратно за печку. — Иди в угол. И штаны снова спусти. Чтоб до ужина стоял и думал.
Мишка послушно уходил в угол, стягивал штаны ниже колен к щиколоткам и опускался на колени. Если провинность была серьёзной — на рассыпанный горох. Тогда он стоял,
Возвращение Айболита