за локти. Лёня ничего не сказал. Встал, снял с гвоздя дедову телогрейку и протянул ей, глядя на Лагутина.
— Ладно, — сказал Лагутин. — Накинь. Застёгивать не смей, шалава. Чтоб видно было.
Она накинула. Телогрейка была короткая, ватная, тяжёлая, по пояс, и низ у Иры так и остался голым.
— Вот так и ходи, — сказал Лагутин. — Сверху как у людей, снизу шалава. Жопу не прячь, я её не для того расписывал. — Он оглядел её, довольный, и кивнул на табурет. — Шурикову стопку возьми. Ему всё одно не надо. Налей себе. Полную.
Она налила до краёв. Лагутин кивнул на стопку подбородком. Ира выпила разом и сморщилась, зажмурилась, водка обожгла горло и встала в груди горячим комом. Потом ком разошёлся, и тепло поползло к плечам, под телогрейку.
— Во, — сказал Лагутин. — Глянь, Шурик, морщится, а пьёт. Они все так. Сначала морщатся. — И ей: — Грейся, шалава. С холодным передком ты мужикам неинтересная.
Сергей смотрел, как его жена наливает водку мужикам в бабушкиной комнате. В дедовой телогрейке нараспашку, голая под ней, с высохшей на груди спермой. Силком её тут никто не стерёг. Её можно было взять за руку и увести. Ключ был в зажигании.
Такой он её не видел. Сколько раз она приходила и рассказывала, и в каждом рассказе она над ними смеялась, жалела их, сама решала, когда хватит. Он ждал, что сейчас она фыркнет, скажет что-нибудь своё, поставит бутылку на табурет. Она не ставила. Её называли шалавой, шлёпали, она наливала и молчала.
В десять без пяти Ира подняла голову от бутылки. Посмотрела на дверь. Не на дверь. Над дверью. На ходики.
— Чего на часы смотришь? — спросил Лагутин. — Опаздываешь куда?
— Нет. Нет, я так. Я просто...
Она не договорила.
Сергей посмотрел на часы на приборной панели. Двадцать один пятьдесят пять.
Он понял, чего она ждёт. Стука в калитку. Сергея с бабушкиным холодильником.
— Вов, — сказал с дивана Шурик. — А времени сколько? Нам же в шесть вставать.
— Без двух десять, — сказал Лагутин. — Успеешь.
Двадцать два ноль-ноль.
Он сидел в машине у пруда, в трёх минутах, с ключом в зажигании, и не поворачивал его. Ничего уже не происходило. Её не трогали, она стояла с бутылкой, можно было ехать, и вышло бы даже складно, бабушка ведь послала выключить холодильник. Он не поехал. Он хотел увидеть, что с ней будут делать дальше. До конца.
Двадцать два ноль одна. Ира смотрела на ходики.
Глава 6. Стол
Ира смотрела на ходики над дверью, и минутная стрелка уже стояла за двенадцатью.
Гирьку она подтянула сама, когда пришла, по бабушкиной привычке, завода хватало на сутки. Они шли. Ира стояла у табурета в распахнутой телогрейке, с бутылкой у живота, кожу на груди стянуло от высохшей спермы Шурика, и она слушала, не стукнет ли калитка.
Не стукнула.
Со Стёпой было тесно и смешно. С тем, что был до Стёпы, хорошо, она потом неделю вспоминала. Бывало неловко, бывало никак. Но каждый раз она сама решала и сама потом рассказывала, и в рассказе главной была она. А тут ей велели стоять, и она стояла. Велели налить, и она наливала. На «шалаву» она уже отзывалась. Ноги гудели, телогрейка сползала с плеча, а она ждала следующего «налей». Она не знала про себя, что может так.
Это ничего, говорила она себе. Он, может, задремал. Нет, Серёжа не задремлет. Он, может, заблудился. Нет, он считал секунды. Он сейчас идёт. Он уже идёт по дороге, три минуты, это долго, три минуты, это очень долго, если считать, и она стала
Помощь друга