Я в том сне всё думала, что они там видят, в окошках. Какое у меня лицо. Вот такое, оказывается.
Сергей помнил этот сон. Весной, среди ночи, она проснулась и начала рассказывать, ещё не открыв глаз. Коридор, длинный, как в поликлинике, по обе стороны двери, и в каждой двери окошко, и в каждом окошке лицо. Её застукали. С кем и за чем, она не помнила, помнила только, что все уже знают. Уйти было некуда: куда ни пойдёшь, опять дверь с окошком. «И я хочу объяснить, Серёж, я же умею, а рот открываю — и пусто. Ни одного слова. Я — и ни одного». Рассказывала со смехом, а на «ни одного» голос у неё сел, и она перевернулась на другой бок и сказала: «Всё, сплю». Больше они к этому сну не возвращались.
— Он уезжает, — сказал Сергей. — В четверг.
— Вот.
— И если получит, чего хочет, фотография ему больше не нужна.
— Вот именно, — сказала она. — Смотри, какой ты умный. Я тебя за это и люблю. Ну, не только за это.
Он взял у неё телефон и посмотрел на фотографию ещё раз. Фонарь на щеке. Чужие пальцы у неё под волосами. Он представил на их месте другие, короткие, с жёлтыми ногтями, которые водили по цифрам счётчика. Член у него налился снова и лёг на живот.
Ира посмотрела вниз и подняла брови.
— Это ты сейчас про Лагутина? — спросила она. — Или про меня? Нет, не отвечай. Не отвечай, я сама знаю.
— Я буду рядом, — сказал он. — Не в соседней комнате, но рядом. Чтобы за три минуты.
— За три минуты, — повторила она и забрала телефон.
Печатала она долго. Стирала, начинала снова, читала ему вслух каждый вариант, спорила с ним и сама с собой и стирала опять. В конце концов вышло так:
«Владимир Петрович, пожалуйста, только чтобы Серёжа не узнал. Я всё сделаю. Где?»
— «Я всё сделаю» — это зачем? — спросил он.
— Это чтобы он не передумал. Он же должен думать, что я испугалась. Я и испугалась, если честно. Немножко. Вот столько, — она показала пальцами щель. — Нет, вот столько.
Щель стала шире.
Она нажала «отправить» и положила телефон экраном вверх себе на живот. Сообщение сразу стало прочитанным. Под ним запрыгали три точки: без четверти час ночи, а Владимир Петрович Лагутин сидел где-то у себя среди коробок и печатал ответ.
Глава 2. Условия
Торговались три дня. Ира писала, Сергей сидел рядом и читал через плечо, а Лагутин отвечал пачками, по три-четыре сообщения, и каждое начиналось со слова «Значит».
«Значит в гостиницу не поеду, ещё за тебя платить».
«Значит ко мне нельзя, у меня коробки и люди ходят смотреть квартиру».
«Значит предлагай сама, ты у нас опытная».
«Значит выезжаем в шесть утра, к сестре в Анапу. Так что не тяни».
— «Ты у нас опытная», — прочитала Ира и бросила телефон на диван. — Серёж, он меня уже воспитывает. В переписке. Я ему пишу «хорошо», а он мне «хорошо будет, когда научишься старших уважать». Я его уважаю. Я его так уважаю, что чуть линолеум за него не перестелила. Пять тысяч, Серёж. На эти пять тысяч можно было...
— Ты хотела, чтобы ругали.
— Я хотела, чтобы ругали, а не нудили. Это разное. Ругают один раз, громко, и потом всё. А нудят всю жизнь. Мама нудит. Ты не нудишь. Ты вообще почти ничего не говоришь, это я за двоих.
Место придумала она. Бабушкина дача в СНТ «Рассвет», сорок минут на автобусе, последний участок у леса. В сентябре
Драка с тёщей