убрал в ящик буфета. Постелил на диван чистое, плед положил сверху. Халат с гвоздя тоже убрал, дедова телогрейка осталась висеть.
На буфете стоял приёмник «Океан», чёрный, с серебряной решёткой. Он не работал, сколько Сергей знал эту семью, но его не выбрасывали: дед им гордился. Он снял заднюю крышку, вынул пыльную плату и посадил внутрь маленькую камеру, объективом в дырку решётки. Провод пустил за буфет, к розетке, где «Океан» и так всегда торчал вилкой, для вида. В нижнее отделение, под стопку скатертей, лёг мобильный роутер с сим-картой. На экране телефона открылась картинка: диван, плед, дверь, умывальник. Немного сверху, немного сбоку. Чётко.
Он сел в дедово кресло и смотрел на эту картинку, а в углу экрана торчала его собственная макушка.
Он знал, что делает. Он обещал «без камер», два раза. Себе он объяснял так: если Лагутин окажется не тем, кто считает счётчик, если сорвётся, распустит руки не туда, будет запись. Принуждение женщины к сексу угрозой рассказать мужу. Это не шалость, это статья. С такой записью Владимир Петрович поедет не в Анапу.
Объяснение было хорошее. Оно годилось для любого, кто спросит. А спросить было некому, и Сергей сидел в кресле и смотрел на диван в экране, на клетчатый плед, и представлял на нём не Лагутина. Никого конкретного. Просто чужие руки у неё на коленях.
Он встал и пошёл за лестницей.
Телефон зазвонил, когда он уже стоял на лестнице у сосны.
— Ну что там? — спросила Ира. — Сыро? Там всегда сыро в сентябре, у бабушки вечно грибы в сарае растут, прямо из стены. Ты где вообще, ты так дышишь.
— На лестнице. Полку вешаю.
— На лестнице полку?
— Высоко.
— А фотографии?
— В ящике. Лицом вниз.
— Правильно, бабушка бы не одобрила, — сказала Ира. Она при дедушкином портрете даже переодеваться не могла, к стенке его поворачивала, честное слово, мама рассказывала. Ой. Знаешь, а я сейчас подумала: вдруг он и там всё обыщет? Лагутин. Полезет в буфет, а там скатерти, а под скатертями...
Сергей перестал крутить шуруп.
—. ..а под скатертями бабушкины трусы, — сказала Ира. — Она там всё хранит, я знаю, она в шкафу моль боится. Серёж, он найдёт бабушкины трусы, и у него всё опадёт. Это будет конец.
— Я убрал, — сказал Сергей.
— Трусы?
— Всё убрал. И дедов муляж оживил, на веранде. Батарейки поставил, мигает.
— Зачем?
— Лагутин подозрительный. Пусть найдёт, что искать, и успокоится.
В трубке стало тихо. Он слышал, как она дышит, и как у неё на кухне капает кран.
— Серёж. А это считается камерой?
— Это считается коробкой за триста рублей.
— Ладно. Коробку разрешаю. Коробка — это не камера. Это... это как пугало. Ты повесил пугало.
Лес начинался сразу за участком. От задней калитки тропа шла между соснами, и шагов через двадцать стояли три сосны кружком, а между ними скамейка, доска на двух пнях, дед сколотил. На одной из трёх, прямо над доской, метрах в четырёх висел дедов скворечник, серый от дождей. Лагутин подозрительный, в доме может упереться, и тогда пойдут в лес. Ира сама сказала ещё дома: «Если что, поведу к трём соснам, там с тропы не видно, и до дома близко, и скамейка есть, хотя на скамейку он, наверное, не сядет, он брезгливый, он у нас на табуретку газету стелил...» — и дальше про газету.
Он снял скворечник. Внутри была старая солома и скорлупа. Туда встала вторая камера, уличная, на аккумуляторе, со своей сим-картой. Полоску солнечной панели он прикрутил к покатой крыше. Снизу её было не разглядеть. Он повесил скворечник обратно, чуть
Мои фантазии:)