Корпус баротерапии стоял в стороне от главного здания, за стоянкой, за редким рядом облетевших лип. К девяти вечера в нём оставались только дежурная лампа над дверью и он. Ира пришла ровно в девять. Двенадцать лет в логистике приучили её, что пять минут опоздания — это фура, которая простоит у склада сутки.
Коридор вёл мимо тёмных кабинетов, потом на полэтажа вниз. Двери она считала на ходу: так она спасалась на планёрках, в очередях, в лифте с генеральным. Пока считаешь, не думаешь. На шестой двери коридор кончился.
Камера занимала зал почти целиком. Ира ждала капсулу, как в кино про космос, а увидела подводную лодку, которую зачем-то затащили в подвал: длинный стальной цилиндр с круглым люком, с иллюминаторами по боку, с пучками трубок, уходящих в стену. Металл был тёплого серого цвета, матовый, и только край люка блестел — вытертый руками. Камера гудела низко, на самом дне слышимого, и звук шёл не в уши, а куда-то в грудину.
Он стоял у пульта спиной к ней и что-то сверял. Немолодой, плотный, тяжёлый в плечах, в больничном халате поверх клетчатой рубашки. Дважды до этого они пили кофе у метро, днём, и там он был человеком в возрасте, из тех, мимо кого смотришь и не видишь. Здесь он был у себя. Вентили и тумблеры он трогал без единого лишнего движения, как трогают то, что знают наизусть, и Ира смотрела на его руки дольше, чем следовало.
— Проходите, — сказал он, не оборачиваясь. — Сумку на стул.
Она поставила сумку. Под блузкой и хорошим пиджаком на ней было бельё, купленное в среду: чёрное, с кружевом, полчаса в примерочной под голос продавщицы, которая звала её «девушка». Увидит ли его кто-нибудь, Ира не знала. Купила на всякий случай. На всякий случай у неё всегда было всё — запасные колготки в сумке, второй зарядник, план «Б» на каждую отгрузку.
Он повернулся, кивнул ей на табурет у стола и сел напротив. На столе лежали бланк, ручка и тонометр.
— Сначала давление. Левую руку. Рукав выше.
За полгода она прочла столько, что могла бы сдавать экзамен, и была готова почти ко всему. К тонометру — нет. Он обернул манжету вокруг её плеча, плотно, деловито, и первое его прикосновение оказалось таким: два пальца на сгибе локтя, нащупывающие пульс. Зашипела груша. Манжета сжала руку, сжала сильнее, и Ира смотрела, как он смотрит на стрелку.
— Сто сорок на девяносто.
— У меня всегда сто двадцать.
— Сегодня сто сорок. — Он записал. — Волнуетесь.
Вопросом это не было. Спина у неё была прямая, лицо спокойное, голос — она проверила — ровный. А цифры сказали за неё то, чего она не сказала бы никогда, и спорить с ними было глупо: цифрам она верила всю жизнь.
Потом пошла анкета. Простуда, насморк. Болели ли когда-нибудь уши. Операции. Клаустрофобия.
— Не знаю, — сказала Ира.
— Узнаем. — Он поставил прочерк. — Беременность?
Она засмеялась — коротко, от неожиданности.
— Мне тридцать девять.
— Это не ответ.
— Нет.
Он записал «нет».
— Ели сегодня?
Она открыла рот, чтобы сказать «да», и не сказала. Утром был кофе. В обед — переговоры с перевозчиком, потом позвонил сын, первый раз за неделю, сказать, что кончился интернет, и она оплачивала его с телефона в коридоре, между двумя совещаниями. Вечером — вот это. Еды в этом дне не было.
— Нет.
— Почему?
— Некогда было.
— Кто решает, когда вам есть?
— Я, — сказала она. И, как с ней бывало от волнения, добавила быстро, глотая концы слов: — Я вообще всё решаю, я так устроена, по мне не
Ложная беременная