лишним ни разу не произнёс вслух. Он знал их все. Знал, как пишется её отчество. И ни разу не ошибся.
— Подпиши, — сказал он и протянул ей ручку.
Она подписала — своей подписью, той, что ставила на накладных, быстрой, с хвостом. Подписал Глеб. Последним, коротко и без расшифровки, расписался продавец.
Конверт Глеб положил на пульт, и до самого их ухода к нему никто не притронулся.
Они встали. Глеб подал ей пальто. А тот стоял у пульта и смотрел на неё — как в первый вечер, снимая показания, — и Ира ждала, что он скажет что-нибудь. «Хорошо». «Сама держала». Что-нибудь своё.
Он подошёл и сунул палец под ошейник, между кожей и кожей. Проверил, не туго ли. Так проверяют крепёж груза перед дорогой.
Не туго.
— Иди, — сказал он.
Она пошла. В коридоре считала двери — шесть, пять, четыре — и на третьей бросила. У выхода обернулась: дверь в зал осталась открытой, и в проёме был виден край люка — светлый, вытертый руками до тусклого блеска. Её руками тоже.
Липы у входа стояли голые, чёрные, в инее.
* * *
Когда они уехали, он вымыл три чашки — свою, её и ту, из которой пил Глеб. Записал в журнал дату, время, давление — ноль: сеанса не было. В графе «пациент» поставил прочерк.
Рубаха лежала на стуле — сложенная вчетверо, белая, с чернильным штампом у ворота. Пятнадцать месяцев она пролежала там каждую пятницу, и каждую пятницу её не брали. Он взял её в руки. Подержал. Ткань была мягкая, застиранная и ничем не пахла — ни хлоркой, ни ею: её не надевали.
Он сложил рубаху снова, ровно, по старым сгибам, и положил обратно на стул.
Камера гудела. На ночь он её не глушил никогда.
13
Расписались они в июле, в районном загсе, без гостей. Ошейник она в тот день не сняла, и регистраторша, полная, в бусах, шепнула ей, пока Глеб расписывался в книге:
— Какой у вас чокер интересный. Ручная работа?
— Ручная, — сказала Ира.
Забеременела она осенью, в сорок, и врачиха в консультации, листая карту, сказала «возрастная» таким тоном, каким у неё на складе говорили «некондиция». Ира засмеялась так, что врачиха обиделась. Беременность? Нет. Мне тридцать девять. Она вспомнила тот прочерк и то «нет» на бланке, мелкий ровный почерк, и смеялась всю дорогу до машины.
Мимо корпуса баротерапии она с тех пор не проезжала ни разу. Навигатор упрямо вёл её через больничную стоянку — так было короче на четыре минуты, — и каждый раз она его не слушалась.
Дочь родилась в июне. Колыбель Глеб сделал сам — за зиму, в мастерской, по вечерам, — из липы, и Ира, увидев её в первый раз, долго водила ладонью по гладкой тёплой боковине, а Глеб стоял рядом и молчал. Они оба знали, из чего режут колыбели.
Артём прислал фотографию из Кронштадта: мокрый, в гидрокостюме, с маской на лбу. Подписал: «Сестре. Пусть знает, какой у неё брат». Ира распечатала её и поставила на комод.
* * *
Молоко пришло так, что дочь не справлялась, и по ночам Ира сцеживалась на кухне, чтобы никого не будить.
В ту ночь под окном цвели липы. Через открытую форточку на кухню шёл густой медовый дух, от которого кружилась голова. Глеб спал. Дочь спала в липовой колыбели, раскинув руки, как спят все младенцы, — без всякой команды.
Ира сидела на табурете у окна, в его рубашке на голое тело, и держала у груди воронку молокоотсоса. Моторчик гудел — низко, на самом дне слышимого, и звук шёл не в уши, а в грудь.
Нежные девушки