«липа» за неё, не сбрасывал давление, не уходил. Сидел и смотрел.
На десятой минуте — она считала, потому что держаться больше было не за что, — счёт кончился сам. Она сбилась, начала снова и бросила. И осталась с гулом.
Гул был всегда. Год с лишним он стоял под голосом, как вода под лодкой, и она его не слышала — слышала голос. Теперь голоса не было, и гул поднялся наверх: низкий, ровный, на самом дне слышимого. Звук, как в первый вечер, шёл прямо в грудину. И он дышал — она только сейчас это услышала. В нём был ритм, медленный и длинный: компрессор качал воздух, и гул чуть поднимался и чуть опускался — вдох и выдох, вдох и выдох.
Ира задышала с ним. Не по команде — под гул. Вдох — когда гул поднимался. Выдох — когда опускался. Тело нашло ритм раньше головы, и голова, догнав, не стала спорить. Губы пересохли. Она облизнула их — в баке, без спроса, впервые за год с лишним, — и они оказались солёными.
Она лежала пристёгнутая, в тёплом железе, без единого слова, и дышала. Сама. Под гул, которому до неё не было никакого дела, — и оттого, что не было, дышать было легко.
За иллюминатором он сидел и смотрел. Губы у него были сжаты. Она не знала — и так никогда и не узнала, — молчал он нарочно, чтобы она это нашла, или потому, что в тот вечер не сумел бы выговорить ровным голосом ни одного слова.
— Сброс, — сказал голос, когда сорок минут кончились.
Одно слово за весь сеанс. Ровное.
Он расстегнул ремни, подал руку, накинул на неё одеяло. Ошейник лежал на столе. Он его не взял.
— Продавайте, — сказала Ира.
Он кивнул — коротко, как ставят галочку, — и только тогда взял ошейник и надел на неё. Палочка в петлю. Палец под кожу. Не туго.
* * *
Договор подписывали через неделю, в зале, на столе у пульта.
Глеб приехал к девяти. Привёз с собой мороз — тот стоял на нём, на дублёнке, на бороде — и бутылку коньяка, которую никто не открыл. Он сел на табурет, и табурет под ним стал игрушечным.
Договор был отпечатан на больничном принтере, на двух листах; на обороте одного проступал чужой анализ крови — гемоглобин, лейкоциты: бумагу в больнице берегли. Читал его тот, у пульта, — вслух, ровно, тем голосом, каким когда-то объяснял ей про уши:
— «Продавец передаёт, а Покупатель принимает...»
Пункты были короткие. Нижняя переходит к Покупателю с этого дня и на срок, который определяет Покупатель. Нижняя сохраняет за собой слово; произнесённое, оно отменяет договор целиком, без объяснений и без возврата денег. Ошейник переходит вместе с нижней. Продавец не ищет встреч и не отвечает на звонки — Ира подняла на него глаза, и он своих не поднял, — кроме одного случая: если нижняя скажет слово и ей будет негде переночевать. Последним пунктом стояло: «Настоящий договор юридической силы не имеет и действует, пока на нём держится слово нижней».
— Сумма, — сказал он и подвинул лист Глебу.
Глеб вписал от руки. Ира не посмотрела. Посмотрела на графу выше — «Нижняя» — и на пустое место за ней и ждала, что ручку передадут ей.
Ручку взял он.
Её имя он написал сам — от руки, полностью: Ирина Павловна и фамилия, — ровным мелким почерком, каким пишут в журнал давление и время. Писал без нажима и без спешки, и Ира смотрела, как буквы одна за другой встают на бумагу, — все те, которые он за год с
В чате с дашей