к стене и висели там, как инструмент на своих контурах. Когда в последний раз у неё в голове было так тихо, она не помнила, и тишина эта не пугала.
Глеб подошёл, присел перед ней на корточки и взял доску. Провёл ладонью, потом пальцами, против волокон, — проверил. Кивнул.
— Так, — сказал он. Похоже, это и было у него «хорошо». — Липа. Мягкая, с ней легко. Из неё ложки режут, иконы, колыбели...
Ира замерла.
Слово упало в мастерскую и ничего не остановило. Трещала печка. Где-то на улице брехала собака. Глеб сидел перед ней на корточках, с её доской в руках, и по её лицу, видно, догадался. Посмотрел на неё, на доску, снова на неё — и засмеялся, коротко и глухо.
— Ну да, — сказал он. — Извини. У меня тут половина из неё.
И Ира засмеялась тоже — сначала нервно, потом по-настоящему, до слёз, сидя на овчине в чужом свитере, — потому что слово, которое останавливало всё, лежало здесь на каждой полке, стояло в углу брусками, пахло мёдом из-под рубанка и ничего не останавливало, и не должно было. Здесь это было просто дерево.
* * *
Баню он затопил с обеда, и к вечеру над белым берегом из маленькой трубы поднимался такой же неподвижный дым, как над домом.
В парной пахло горячим деревом и летом: в тазу отмокал берёзовый веник, и запах распаренных листьев посреди января был такой, что у неё защипало в носу. Жар стоял плотный, сухой и с первого вдоха обжёг горло. Ира забралась на полок, куда он показал, и легла ничком на горячие доски.
Он начал не сразу. Сначала водил веником над ней, не касаясь, — гнал жар, и жар ложился на спину слоями, один на другой, тяжелее и тяжелее, пока ей не стало казаться, что сверху положили второе одеяло, раскалённое. Потом веник опустился — легко, похлопывая, по спине, по ногам, по ступням. Листья липли к мокрой коже. Потом сильнее. Потом так, что каждый удар отдавался жаром до самых костей, и между ударами он прижимал горячий веник к пояснице и держал, и это было хуже удара — тяжелее и глубже.
Дышать стало нечем. Воздух обжигал горло, в висках стучало. Она подняла голову, хватая ртом жар, и не могла вдохнуть, и тело заметалось, ища команду — привычно, как в баке, — а команды не было.
— Дыши, — сказал Глеб.
Ниже, глуше, с хрипотцой, без всяких динамиков — прямо над ней, в горячем воздухе. Чужой голос.
Она задышала.
Это было так просто, что она не сразу поверила. Голос сказал «дыши» — и она дышит. Чужой голос, впервые услышанный сутки назад, — и тело послушалось его так же, как слушалось того, с одного слова, сразу. Значит, дело было не в голосе. Или не только в голосе. Ира лежала на горячих досках, мокрая, исхлёстанная, с листьями на спине, дышала и никак не могла додумать эту мысль, потому что веник опустился снова.
Потом он вывел её на снег.
Мороз ударил по распаренной коже так, что она закричала — коротко, на весь берег. Снег под босыми ногами горел. Глеб держал её за руку и вёл к реке, где во льду чернела прорубь, и пар от их тел уходил в чёрное небо, и она не верила, что сейчас — туда, и знала, что сейчас — туда. Слово было при ней. Она его не сказала.
Вода в проруби была чёрная и густая. Он вошёл первым, по грудь, и протянул ей руки. Она шагнула.
Горячий квартирант