Я не верила своим ушам. Он даже не пытался ничего отрицать. Только оправдывался и обвинял, словно и в самом деле надеялся убедить покойницу.
Розалия хихикнула.
— Ох, любимый, память-то у тебя короче куриного хвоста! Ты же на свидание верёвку принёс, неужто запамятовал? А ведь как люди-то говорят? Кто старое помянет — тому глаз вон!
Костлявая рука метнулась с молниеносной быстротой. Отец страшно заорал, схватившись за окровавленную пустую глазницу. Крик перешёл в хрип, когда длинный, похожий на змеиный, раздвоенный язык обвился вокруг его шеи, сдавливая горло.
— Я тебя всё слушала и слушала, милый, — ни отсутствие губ, ни язык, обвившийся вокруг отцовской шеи, нисколько не мешали ей говорить. — Да мало чего поняла. Больно много слов. Одно только и уяснила: выбора ты мне не оставил. А уж кто тебя нынче ночью погубит — ты сам себя или всё-таки я — ты у нас умный, ты и решай.
Я беспомощно попятилась, не в силах отвести взгляд от происходящего кошмара. Я должна была что-то сделать. Но не могла даже заставить себя приблизиться.
Розалия слегка ослабила хватку языка, и отец захрипел, судорожно глотая воздух.
— Ой, прости, тебе что, больно было? Ну не дрожи ты так, я же тебя отпустила. Не то что ты меня тогда. Давай я тебя лучше поцелую?
Новый крик замер на отцовских губах, когда гнилые зубы Розалии впились в них. Лицо отца из белого стало серым. Казалось, поцелуй длился целую вечность. Когда же покойница наконец отстранилась, его лицо было залито кровью.
— Любимый, ежели про верёвку ты мог забыть — немудрено, ведь сколько лет-то прошло! — то уж о том, что у нас с тобой впереди целая ночь, ты ведь помнишь? Правда? Пока смерть не разлучит нас.
И тут она впервые посмотрела на меня. Взгляд её был ледяным.
— А вот тебе лучше уйти. Сейчас. Вон дверь.
Она знает, кто я и что я здесь!
Не смея ослушаться, я сделала несколько нетвёрдых шагов к выходу, но дверь вдруг распахнулась мне навстречу. На пороге стоял фра Томмазо — невысокий, сухощавый, в белой рясе доминиканца. В руке он держал то, что никак не полагалось монаху, — сверкающий серебром меч. В глазах его горела холодная ярость.
Он поднял руку, осеняя себя крестным знамением.
— Изыди, исчадие ада! Возвращайся в преисподнюю, откуда явилась!
— А то что, монашек? — полуобернувшись к нему, ответила Розалия. — Ты может, ослеп? Не видишь, что у шлюхи с клиентом ночь любви? Тебе же обеты на такое смотреть запрещают!
Фра Томмазо бросился вперёд. Его меч сверкнул белым росчерком. Я никогда не видела, чтобы человек двигался так быстро.
Из раны в боку Розалии хлынула тёмно-фиолетовая жидкость. Взвизгнув, она отпустила отца и покатилась по полу. Отец рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Ее же черты менялись на глазах.
На ноги, прижимая руку к ране, вскочила уже моя рогатая и хвостатая знакомая.
— А то я отправлю тебя в ад собственноручно! — спокойно произнёс монах, даже не моргнув.
— Спасибо за помощь, но я туда не спешу, — мягко, с привычной насмешкой отозвалась она. Лишь лёгкая гримаса боли искажала её лицо. Хвост нервно дёрнулся и дважды стукнул по каменному полу.
Всё-таки это Джулио. Только теперь женщина. Джулия, что ли? Господи, о чём я думаю...
Фра Томмазо, словно не услышав ответа, вдруг резко развернулся влево и наискось рубанул мечом по пустому месту.
Там, где мгновение назад никого не было, возникла Джулия. С воплем боли она отскочила назад. Из свежей раны на её когтистой руке текла кровь.
Зачем мне вино...